Это был момент ее триумфа... момент, когда сердце замирает, пропуская удар, ощущая одновременно вязкий ужас и сладкий восторг. Ощущение твердой, чуть влажной шкуры носорога под лапами. Резковатый скрежет когтей, лишь самую малость вонзившихся в плоть. Клочья тумана, вихрем разлетающиеся в стороны.
Опасно? О да. Но не намного опаснее, чем то, что она делала до сих пор. Шутка ли — провоцировать здоровенного и явно агрессивного носорога на атаку, а потом водить его за собой по болотам в ожидании, когда он найдет свою судьбу. Любой ее шаг мог оборваться в трясине, любое промедление — закончиться смертью.
И все же она рискнула. Теперь, аккуратно приземлившись на все четыре лапы на мохнатую кочку, львица, замерев, вглядывалась в темную тушу носорога. Все ее существо трепетало от ужаса, нахлынувшего лишь теперь, после всего случившегося; в голове крутились красочные картины всего того, что ей удалось избежать. Неудивительно, что она ушла тайком, ничего не сказав ни Вирро, ни собственной дочери — они не одобрили бы этот самоубийственный план; да и не было никакого плана, по крайней мере, пока хищница брела вдоль реки, а затем и по берегу озера, разыскивая останки своего супруга, в голове ее еще не сложился четкий план действий.
Но импровизация тоже вышла неплохой.
Мтондо — кстати, ведь самка так и не узнала, как на самом деле звали этого носорога; да теперь это было и не важно, — тем временем отчаянно ревел, рывками выдираясь из трясины. На миг — сердце львицы так и бухнуло куда-то в пятки; она уже слишком устала для того, чтобы продолжать эту безумную гонку и, честное слово, была готова придушить зверя собственными лапами, только чтобы не дать ему выбраться, — он обрел почву под ногами и даже смог приподняться, но затем, соскользнув, увяз в трясине по грудь, так, что все четыре его конечности скрылись из виду. Чем больше он мечется — тем больше увязает, хотя глубина не столь велика, чтобы скрыть его целиком.
Львица брезгливо встряхнулась, подняв облако брызг. Носорог следил за ее движениями недобрым взглядом, и пока что держался. Держался, пока у него были силы вздергивать голову так, чтобы она находилась выше уровня воды. Если первые минуты были приправлены всевозможными проклятиями, которые только могли прийти в голову зверя, то затем он замолчал и лишь тяжело дышал, экономя силы, которые ему уже не понадобятся.
Фалька продолжала сидеть, вылизывая одну лапу за другой, приглаживая шерсть на груди, стряхивая с нее капли грязи. Ее зеленые глаза чуть поблескивали в полумраке; тишину нарушало хриплое дыхание носорога и — где-то вдалеке, — чуть слышное пение птиц.
Это могло затянуться на несколько дней, хотя хищница не сомневалась, что уже в ближайшее время гиены и шакалы ускорят кончину носорога. В конце концов, он находится совсем рядом с тропинкой, и кочки, по которым носорог не пройдет, легко выдержат мелких и юрких падальщиков.
Закончив приводить себя в порядок, Фалька еще раз энергично встряхнулась и впервые после того, как узнала о смерти Рудо, легко и с удовольствием потянулась, царапая влажную траву когтями. Легким прыжком она перемахнула на спину носорога, где и уселась, ближе к лопаткам, чуть склонившись, чтобы видеть налитый кровью глаз.
— Хочешь посидеть здесь, пока шакалы грызут тебя заживо? — насмешливо осведомилась она, пытливо вглядываясь в расширенный от ярости и ужаса зрачок, — думаю, на поверхности останется достаточно тебя, чтобы им хватило надолго.
Носорог слабо дергал головой, мотая рогом и исходя пеной; вместо грозного рева из его рта выходили лишь сдавленные хрипы. Он уставал все больше, нижняя челюсть то и дело утопала в жиже, и львица отчетливо видела, что ему отчаянно хочется опустить голову, чтобы хоть немного отдохнуть.
— Нет, — заключила она спустя несколько секунд, когда ярость во взгляде носорога потухла окончательно, сменившись страхом надвигающейся мучительной смерти, — я не такая как ты и не оставлю никого подыхать в таком положении.
Ну это она, конечно, благородно высказалась, хотя помочь в этой ситуации носорогу было нечем.
Разве что...
Обхватив шею носорога передними лапами, Фалька всей пастью вгрызлась в его шею сбоку, глубоко вонзая клыки и отрывая клочья мяса. Туша под ней содрогнулась с такой силой, что на миг львице показалось — он сейчас выберется из трясины. Мгновенно прорезавшийся голос чуть не оглушил ее. Рев раскатился над озером, заставив птиц примолкнуть — а затем снова сменился хрипом. Фалька укусила еще и еще, пользуясь тем, что ослабевший титан уже почти не способен на сопротивление. Кровь струилась по ее шерсти, пятная подбородок, шею и грудь, пока она продолжала свое дело, вгрызаясь так глубоко, насколько могла.
Носорог снова дернулся, совсем слабо. Облизывая губы, самка выпрямилась, сверху вниз оглядывая поверженного врага.
Кровь бежала уже совсем сильно; кажется, львице все же удалось добраться до яремной вены, и теперь жизнь покидала носорога пусть медленно, темной тягучей струей, но верно. Движения его становились все слабее, дыхание тише и реже.
Снова отмываться. Фалька хмыкнула, чувствуя, что ей совершенно не хочется смывать себя кровь, хотя сейчас, заляпанная ею так, что морда ее напоминала кровавую маску, она вполне могла вызвать ночные кошмары у особо впечатлительных травоядных.
Выждав еще несколько минут — Мтондо перестал шевелиться, и когда его ноздри начала заливать вязкая жижа трясины, он не отреагировал, — львица вернулась к своему занятию, но на сей раз лишь для того, чтобы насытиться. Она давно уже была голодна, тем более, что по дороге сюда перебивалась случайными перекусами и остатками чужой добычи. Теперь у нее была ее собственная... такая огромная, что одной не съесть, доставшаяся великим трудом, и оттого безумно вкусная. Мясо у носорога было жесткое и темное, но Фальке оно казалось великолепным.
* * *
Когда, наевшись до отвала, она подняла голову, то обнаружила, что за ней пристально наблюдают сразу несколько шакалов; их глаза настороженно сверкали, когда они задирали острые мордочки, принюхиваясь.
Легко перемахнув со спины носорога на ближайшую кочку (к счастью, без эксцессов — не хватало еще позорно утопнуть вот прямо сейчас, с мясом носорога в желудке и его трупом за спиной), львица без сожалений оставила тушу падальщикам. Разбежавшиеся при ее приближении, они обогнули хищницу по дуге, и, уходя, она слышала, как их легкие лапы чуть слышно чавкают влажной травой, собираясь вокруг добычи.
Обратный путь из болота казался бесконечным, и хищница устало села на самой его границе, там, где топкая жижа наконец сменилась чистой озерной водой. Это казалось Фальке очень странным: озеро и давало жизнь, и с легкостью могло отнять ее; большая его часть была относительно безопасна, но этот участок берега был словно темное пятно на солнце, и теперь, оглядываясь, львица думала, что это сравнение не так уж далеко от истины. Трава в самом деле становилась светлее по мере того, как топь оставалась позади; кривые полумертвые деревья и кустарники сменились живыми, шумящими на ветру. Туман постепенно рассеивался, и воздух заметно посвежел, хотя тучи по-прежнему застилали небо, сверкая далекими молниями.
Самка уселась почти на самый копчик, с кривой усмешкой разглядывая свой заметно округлившийся, чуть забрызганный кровью и обильно забрызганный грязью живот. Он был таким не только из-за съеденного; еще раньше, до прихода сюда, львица почувствовала в себе шевеление новой жизни — последняя ночь, которую они с Рудо провели вместе, не прошла напрасно. Было самонадеянно и крайне опасно пускаться в столь долгое путешествие, будучи в положении; еще опаснее было то, что она только что сотворила — но теперь, когда Мтондо был мертв, Фалька была уверена, что сделала то, что было нужно.
Передохнув несколько минут и напившись свежей воды так, что та звучно заплескалась в животе при каждом шаге, львица двинулась дальше. Зачем-то подобрала осколок, больно кольнувший ей лапу — ей потребовалось осмотреть его со всех сторон и понюхать, чтобы опознать в нем осколок носорожьего рога; должно быть, он откололся, когда Мтондо на бегу задел камень — к слову, камень никак не пострадал.
Остановившись, самка обнюхала то место, где увидела носорога в первый раз. Зверя, которого он мучил, поблизости не было — но ушел он собственными ногами, или его утащили падальщики, Фалька понять не могла. Крови вокруг было накапано изрядно, хоть и не столько, чтобы умереть от этого.
По ощущениям хищницы, ночь уже перевалила за середину, когда она наконец добралась до того места, где оставила Рудо. Из темноты выплыла его искаженная страданием морда, и Фалька знала, что еще не однажды увидит эту картину в кошмарном сне. Она приближалась, осторожно ставя лапы в траву, максимально тихо, будто не хотела тревожить отдых спящего.
В прайде, где хищница выросла, было не принято копать могилы; после недолгого прощания умерших оставляли под кустом или прямо под открытым небом, вверяя его заботе падальщиков. Но мысль о том, чтобы поступить подобным образом с Рудо, почему-то не нравилась львице, и по дороге сюда она успела немного обдумать свои действия. Нашла подходящую ложбину неподалеку, немного увеличила ее, подкопав в нужном месте. Осторожно взяв тело за загривок (ощущение было таким, будто сразу под гривой был позвоночник, и проверять это львице совершенно не хотелось; запах был еще хлеще — в смерти не было ничего красивого и благородного), она перетащила его и уложила в углубление, забросав его травой, землей и закрыв плоскими кусками сланца, найденными на берегу. Самка трудилась долго, устраивая себе передышки, чтобы перевести дух, и, кажется, уже почти рассветало, когда тело Рудо почти полностью скрылось из виду.
Пригладив, как могла, его встрепанную пропыленную челку, львица в последний раз прижалась лбом ко лбу супруга.
— Я убила того, кто это сделал, — шепотом проговорила она; почему-то собственный голос показался львице невероятно усталым, — прощай, Рудо. Ты был... — она коротко и судорожно вздохнула, сдерживая слезы и поспешно завершила речь, чтобы не сорваться в истерику, — лучшим.
Поместив на могилу еще несколько плоских камней и скрыв из виду морду мертвого льва, Фалька выпрямилась, окидывая взглядом получившийся холм.
Теперь она могла идти, но не представляла, куда и зачем. Невероятная усталость накрыла ее; горе грызло ее сердце. И если прежде она не давала себе воли в выражении собственных чувств, то теперь у нее были для этого все возможности.
Опустившись на землю рядом с могилой, подвернув передние лапы и уткнув в них покрытую пылью и засохшей кровью морду, львица, наконец, разрыдалась.
