——> Нижнее течение реки Лузангва
Сумерки сгущались быстро — так быстро, как это бывает только в саванне, где солнце, измотанное дневным зноем, торопится укрыться за горизонтом, оставляя после себя лишь рваную полосу кроваво-алого пепла на западе. Онийола шла первой — не потому что хотела вести, а потому что движение вперёд было единственным способом не думать. Не думать о том, что осталось позади: о туше антилопы, о суетящихся вокруг неё пёстрых тенях гиеновидных собак, о собственных словах, которые всё ещё жгли горло, и — главное — о тепле чужого плеча, которое, казалось, до сих пор пульсировало под её шкурой, даже когда они уже давно разомкнули бока.
Она слышала рядом мерные, тяжёлые шаги Нео и более лёгкую, деловитую поступь Пантелеймона, который то забегал вперёд, то отставал, обнюхивая каждый подозрительный камень. Их присутствие было якорем, не дававшим мыслям окончательно разбрестись. Река Лузангва, извиваясь серебристой змеёй, текла своим чередом, и её негромкий, но настойчивый плеск о камни заполнял тишину, которую иначе нарушал бы только сухой шелест травы под лапами.
Местность менялась. Нижнее течение с его широкими, пологими берегами и илистыми отмелями уступало место верховьям, где река сжималась меж каменистых склонов, становясь быстрее и говорливей. То тут, то там из земли вырастали валуны — древние, замшелые, похожие на спины спящих исполинов. Редкие пальмы сменились колючим кустарником и островками зеленеющей травы, цепляющейся за любую трещину в скальной породе. Воздух здесь ощущался чуть прохладнее, но лишь самую малость — дневной жар всё ещё поднимался от прогретых камней, смешиваясь с сыростью, тянущей от воды, и создавая густую, почти осязаемую взвесь.
Онийола глубоко вдохнула, позволяя запахам заполнить ноздри. Река пахла иначе, чем в низовьях: меньше ила и гнили, больше холодной чистоты и мокрого камня. К этому примешивался терпкий аромат каких-то трав, раздавленных их же лапами, и едва уловимый, сладковатый дух ночных цветов, распускающихся где-то в расщелинах. Её взгляд скользил по окрестностям, выискивая не столько опасность, сколько подходящее укрытие. Глаза — и зрячий, и слепой, видящий лишь размытые блики — уже привыкли к полумраку, и она различала очертания скал, тёмные провалы возможных пещерок, серебристые искорки на воде.
Пантелеймон вдруг оживился, его острый носик затрепетал, улавливая что-то, чего Онийола ещё не чувствовала. Он сделал несколько быстрых зигзагов, принюхиваясь, а затем уверенно потрусил в сторону от реки, к нагромождению крупных валунов, меж которых темнела узкая, но, кажется, достаточно глубокая расщелина. Йола остановилась, повернув голову, и только тогда уловила этот запах — густой, сладковато-горький, чуть пряный, напоминающий одновременно и о старых, прогретых солнцем кореньях, и о чём-то тревожном, неуловимом. Валериана. Её запах всегда казался Онийоле странным — не неприятным, но каким-то... настойчивым. Словно он пытался проникнуть глубже, чем просто в ноздри, пробраться в самую голову и разбередить там что-то, чему лучше оставаться в покое.
— Здесь, — коротко бросил Пан, исчезая в тени расщелины.
Йола и Нео переглянулись — коротко, почти случайно, но этого мига хватило, чтобы в груди снова что-то ёкнуло. Она поспешно отвела взгляд, делая вид, что изучает скалу. Камень был шершавым, в глубоких трещинах, из которых пробивались пучки сухой травы, паутинка и бледные стебли какого-то растения. У входа в расщелину рос кустик валерьяны — его мелкие, собранные в зонтики цветки белели в сумерках, словно россыпь крошечных звёзд.
Из полумрака донёсся шорох, а затем показалась и сама ласка. Пантелеймон выбрался наружу, деловито отряхнулся от пыли и выдал ровно одно слово, произнесённое с видом полководца, докладывающего о взятии крепости:
— Чисто!
И, не дожидаясь реакции, снова скрылся внутри, очевидно, уже выбирая себе местечко поуютнее.
Онийола шагнула в расщелину первой, пригибая голову. Внутри оказалось на удивление просторно — не пещера, конечно, но достаточно места, чтобы двое львов могли лечь, не касаясь друг друга, хотя и в тесноте. Каменные стены уходили вверх, смыкаясь над головой, оставляя лишь узкую полоску тёмно-синего неба, на котором уже загорались первые звёзды. Пол усыпан мелкой каменной крошкой и слежавшейся за многие сезоны трухой — не слишком мягко, но куда лучше, чем открытая земля, продуваемая всеми ветрами. Воздух же неподвижен и хранил прохладу, накопленную за день в тени камней. Запах валерьяны чувствовался слабее, но всё ещё витал где-то на грани восприятия, придавая убежищу странное, чуть тревожное очарование.
Йола медленно обошла доступное пространство, касаясь носом стен, проверяя, нет ли где трещин, из которых могло бы сквозить, или следов прежних обитателей. Ничего. Только камень, пыль и тишина. Удовлетворённая, она выбрала место у стены, где скала образовывала небольшой, но заметный изгиб, позволявший прижаться к ней спиной, не упираясь в острые выступы. Приятное облегчение после дневного зноя, всё ещё тлевшего под шкурой.
Она опустилась на землю, сначала на брюхо, а затем, чуть повернувшись, легла полубоком, прижимаясь позвоночником к шершавой прохладе скалы. Натруженные за день мышцы заныли благодарной болью, сигнализируя о том, что отдых наконец-то настал. Йола вытянула передние лапы, положив на них потяжелевшую голову, и прикрыла глаза, слушая, как устраиваются остальные.
Нео вошёл следом, и она почувствовала это не столько слухом, сколько всем телом — лёгкое колебание воздуха, принесённое его движением, едва уловимый аромат пыли, речной воды и его собственного, хищного тепла. Он тоже выбрал место и теперь пространство между ними заполнилось тишиной, плотной, но не неловкой. Скорее, выжидательной. Как будто сам воздух в этой каменной нише прислушивался, затаив дыхание.
Не тратя времени на церемонии, Пантелеймон протопал прямиком к Онийоле и, покрутившись на месте, устроился с той стороны, где её бок и живот были открыты, — словно нарочно заняв позицию между ней и Нео. Маленький, тёплый комочек прижался к её рёбрам, и Йола почувствовала, как быстро-быстро бьётся его сердце — всё ещё на взводе после встречи с собаками. Она чуть шевельнула лапой, накрывая его сверху, не придавливая, а просто давая понять: я здесь, всё хорошо. Он вздохнул и постепенно затих.
— Спокойной ночи, — прошептала Онийола, не адресуя эти слова никому конкретно и одновременно — всем, кто был в этой тесной, пахнущей валерьяной и камнем темноте.
Пан едва слышно засопел. И Йола позволила себе закрыть глаза, а усталости — наконец взять своё.
...Сон пришёл не сразу. Сначала была просто темнота — бархатная, глубокая, в которой медленно гасли последние отблески прожитого дня. Но вскоре темнота начала меняться, наполняться чем-то зыбким, текучим, словно вода в реке, в которую она так боялась заходить обычно и в которую так безбашенно бросилась часами ранее. Образы наплывали один на другой, не имея ни начала, ни конца, ни логики — просто обрывки, осколки памяти и воображения, сплавленные воедино уставшим, перегруженным событиями разумом.
Сначала она снова была львёнком. Совсем маленьким, неуклюжим, с ещё не отросшей чёлкой. Рядом была Найта — она всегда там была — вся чёрная, как смоль, с тёмными глазами, в которых плясали искорки смеха. Они валялись в высокой, пахнущей солнцем траве, сцепившись лапами, и хохотали над какой-то глупостью, уже и не вспомнить над какой. Трава щекотала живот, солнце слепило глаза, а повалившая подружку Найта, тяжело дыша после возни, вдруг стала серьёзной и сказала тем своим особенным, низким голосом, который появлялся у неё только в самые важные моменты: «Мы никогда не расстанемся. Правда? Никогда». И Йола — тогда ещё просто Йола, без шрамов и слепоты — ткнулась носом в её плечо и ответила: «Никогда».
Картинка поплыла отражением. Трава исчезла, сменившись мутной речной гладью. Где-то на грани слышимости раздался голос — хрипловатый, тёплый, до боли знакомый. Голос Нео. Он что-то говорил, но слова доносились как сквозь толщу воды, искажённые, неузнаваемые. Она видела его смутный силуэт на берегу, но не могла приблизиться — лапы увязали в чём-то вязком, липком, не дающем сделать ни шагу. Он протягивал к ней лапу — ту самую, которой накрыл её собственную сегодня вечером, — но расстояние между ними только росло.
А потом был кто-то ещё. Тень, скользящая на периферии зрения. Запах — сухой, пыльный, с ноткой горечи. Запах пустыни. Запах матери? Или, может быть, Икиры? Кто-то, кого она любила и потеряла. Тень не говорила, просто стояла и смотрела откуда-то издали — и в этом взгляде было столько всего, что у Йолы перехватило дыхание. Тоска, гордость, предостережение... и что-то ещё, чего она не успела разгадать.
Образы замелькали быстрее: вспышка — крокодил, разинувший пасть; вспышка — Пан, несущийся на гиеновидных собак с отчаянной храбростью; вспышка — Нео, прижимающийся к её боку у антилопьей туши; вспышка — река, река, бесконечная река, уносящая прочь всё, что ей дорого...
И вдруг — тишина. Вязкая, глубокая, как вода в омуте. Все образы исчезли, осталась только пустота, наполненная мягким, серебристым свечением, исходившим непонятно откуда. А потом из этой пустоты прорезался звук — тонкий, мелодичный, похожий на перезвон далёких колокольчиков или на ветер, играющий в расщелинах скал. И голос. Женский? Мужской? Она не могла бы сказать. Он слышался одновременно знакомым и совершенно чужим, ласковым и пугающим, близким и бесконечно далёким. Он тянул её имя — не «Йола», не «Онийола», а «Они», так, как называла её только мать в те редкие моменты, когда была особенно серьезна или нежна:
— Они... О-о-они-и-и...
Зов не указывал направления. Он звучал отовсюду и ниоткуда одновременно, обволакивая, проникая под кожу, добираясь до самого сердца. Йола попыталась ответить, открыть рот, спросить «Кто здесь?» или «Куда идти?», но не смогла издать ни звука. А голос всё тянул и тянул, настойчиво, но без требовательности — как будто у него было всё время мира и он точно знал, что рано или поздно она последует за ним.
Онийола дёрнулась во сне, её лапы инстинктивно сжались, царапнув когтями каменную крошку. Веки задрожали, но не открылись. Сон не желал отпускать её так просто. Где-то на самом краю сознания она чувствовала тепло Пана у своего бока и слышала далёкое, убаюкивающее дыхание Нео. Но голос звучал громче. Он звал. И она не знала, бояться ей или надеяться.
Подсознание держало её в своей вязкой, текучей глубине, и голос, зовущий по имени, всё звучал и звучал — то ближе, то дальше, словно эхо в бесконечном каньоне. А потом всё вдруг изменилось. Серебристое марево расступилось и Онийола увидела её.
Мама.
Вальх появилась не целиком — сначала только голова, перевёрнутая, плывущая в пустоте, как отражение в неподвижной воде. Именно так маленькая Йола видела её чаще всего: когда лежала, уютно устроившись меж передних лап матери, а та склонялась над ней, вылизывая шёрстку с той исступлённой, почти отчаянной нежностью, которую могут позволить себе только те, кто слишком хорошо знает цену каждому мгновению покоя. Вальх всегда вылизывала её при любой возможности — после кормления, после сна, после того, как дочь, неуклюже перебирая лапами, возвращалась из своих крошечных, безопасных экспедиций по их укрытию. Словно пыталась вложить в каждое движение языка всю свою любовь, всю тревогу, всю надежду на то, что этого запаса хватит чаду на всю жизнь.
Теперь эта же голова парила перед ней вверх тормашками, и это не казалось странным. Во сне всё было правильным. Серый мех матери — той же цветовой палитры, что и у самой Йолы, но чуть темнее, с тёплым, голубиным отливом — казался мягким, пушистым, словно она только что вычистила его. Серые глаза смотрели прямо, не мигая, и в их глубине не читалось ни укора, ни печали — только безграничное, спокойное знание. Словно Вальх уже знала всё, что случилось с её девочкой после той страшной охоты на буйвола, и всё, что ещё случится. И принимала это целиком.
Она не говорила. Её рот не шевелился, но Йола слышала — не ушами, а чем-то другим, чем-то, что находилось глубже слуха, в самой сердцевине её существа. Это был не голос, а, скорее, понимание, которое вливалось в неё без помощи слов. «Всегда слушай себя. Всегда слушай своё сердце». Совет, данный когда-то давно, в другой жизни, когда мать ещё была жива и могла говорить вслух. Вальх рассказывала ей тогда — совсем ещё крохе, которая вряд ли понимала значение всех слов — о том, как они с Кайтаро встретились далеко-далеко на Севере. О том, что именно сердце привело их друг к другу через бескрайние земли, через горы и степи. Что именно сердце заставило её, всегда осторожную и отстранённую, довериться этому льву с глазами цвета молодой листвы. И что именно сердце не ошиблось — пусть даже судьба отвела им так мало времени вместе.
Теперь этот совет всплыл из глубин памяти её голосом, как гладкий камень, поднятый со дна течением. Вальх медленно, очень медленно наклонилась ещё ниже — движение ощущалось как приближение, как объятие — и коснулась носом лба дочери. Львиный поцелуй. Сухой, тёплый, пахнущий чем-то родным, что Йола не могла бы назвать, но узнала бы из тысячи других запахов. В этом касании таилось всё: прощание, благословение, обещание того, что любовь никуда не исчезает, даже когда исчезает сам любящий.
А потом образ начал таять. Серый мех растворялся в серебристом свечении, глаза гасли, как звёзды на рассвете, и последнее, что увидела Онийола, прежде чем сон начал отпускать её, — это мягкая, едва заметная улыбка на морде матери. Не грустная и не радостная. Просто... знающая.
...Пробуждение пришло тихо, без резкой границы между беспамятством и явью. Сначала вернулись ощущения: прохлада камня под боком, тяжесть собственного тела, тёплый комочек ласки, всё ещё прижатой к животу, и — где-то на грани восприятия — мерное, глубокое дыхание Нео. Затем включился слух: далёкий плеск реки, шорох ночных насекомых, едва уловимый свист ветра в расщелинах скал. И только тогда Онийола открыла глаза.
Сумерки окончательно сгустились, превратившись в настоящий поздний вечер. Узкая полоска неба над расщелиной теперь была не просто синей, а по-настоящему тёмной, усыпанной такой плотной россыпью звёзд, что, казалось, кто-то просыпал по бархату горсть светящейся пыли. Луна ещё не поднялась высоко, но её сизое сияние уже пробивалось откуда-то с востока, окрашивая края скал в бледное, призрачное серебро и заливая тесное пространство убежища мягким, размытым полусветом.
Онийола медленно, стараясь не шевелиться, перевела взгляд. Первым она увидела Пана. Тот спал, свернувшись в тугой клубок у её бока, его белая грудка ритмично вздымалась и опускалась, а маленькие уши чуть подрагивали — возможно, ему тоже что-то снилось. Одна его лапка была вытянута вперёд и касалась краешком коготков её шкуры, словно даже во сне он не хотел терять с ней контакт.
Её взгляд, помедлив, скользнул дальше. Нео тоже спал. Лунный свет падал на него неровно, высвечивая то изгиб плеча, то часть морды, то спутанную тёмную гриву, в которой виднелись крошечные травинки. Его дыхание слышалось глубоким и ровным, бока мерно вздымались, а одна передняя лапа была неловко подвернута под грудь — поза не самая удобная, но, видимо, усталость взяла своё. Во сне его черты казались ещё моложе, мягче, лишёнными той привычной настороженной складки между бровей, которая почти всегда сопровождала его наяву. Он выглядел... уязвимым. И от этого зрелища у Онийолы сжалась внутри нежность, смешанная с щемящей тревогой.
Она поспешно отвела взгляд.
Жажда, сначала едва заметная, теперь стала настойчивой — сухость в горле, липкое ощущение во рту, потребность в прохладной, чистой влаге. Река была рядом, она слышала её непрерывный, убаюкивающий голос. Онийола осторожно, миллиметр за миллиметром, высвободилась, чуть сдвигая Пантелеймона. Ласка недовольно пискнула во сне, дёрнула носом, но не проснулась, лишь перекатилась на другой бок, уткнувшись мордочкой в то место, где только что было её тепло. Йола замерла, выждала несколько долгих секунд, а затем, убедившись, что друг спит крепко, продолжила подъём.
Она встала на все четыре лапы — медленно, плавно, со всем старанием и надеждой, что никого не потревожит. Мышцы отозвались тупой, но уже привычной болью. Она потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки, и бросила короткий взгляд в угол убежища, где лежала её сумка из широких листьев — неуклюжее, но дорогое сердцу творение обезьян из Оазиса. Внутри, аккуратно уложенные, хранились целебные травы, собранные за время пути, и Йола крайне надеялась их не потерять.
Пытаясь ступать как можно тише — хотя каменная крошка под лапами всё равно предательски шуршала — Онийола двинулась к выходу из расщелины. Она не оглядывалась. Ни на Нео, ни на Пана. Ей нужно было побыть одной. Просто несколько минут тишины, чтобы голова перестала гудеть, а сердце — метаться между тем, что она чувствовала, и тем, что позволяла себе чувствовать.
Снаружи её встретила граница между вечером и ночью. Настоящая, глубокая, южная ночь, в которой небо казалось ближе, чем днём, а звёзды — крупнее и ярче, чем где-либо ещё. Луна мерцала уже достаточно ярко, чтобы залить окрестности холодным, голубоватым светом, превращавшим знакомые очертания скал, кустов и реки в нечто таинственное, почти нереальное. Тени стали длинными и резкими, чёрными провалами на жёсткой земле. Воздух ощутимо остыл — не настолько, чтобы дрожать, но достаточно, чтобы каждый вдох приносил прохладу, такую желанную после дневного пекла. Запахи изменились: дневная пыль и зной уступили место влажной свежести, поднимающейся от реки, и тонкому, травянистому аромату растений.
Онийола глубоко вдохнула, позволяя этой прохладе заполнить лёгкие, вытесняя оттуда остатки липкого, тревожного сна. И неспешно двинулась к воде.
Берег здесь оказался каменистый, неровный. Лапы ступали по гладким, отполированным стихией валунам и мелкой гальке, которая шуршала под её весом. Река Лузангва в этом месте текла быстрее, чем в низовьях, — вода пенилась вокруг крупных камней, выступающих из русла, и её неумолчный голос слышался здесь громче, настойчивее. Лунный свет дробился на ряби, превращая речную поверхность в искристую, живую мозаику из серебра и тьмы.
Онийола подошла к самой кромке, выбрала плоский камень, нависающий над потоком, и, опустив голову, принялась пить. Вода была холодной — гораздо холоднее, чем в низовьях, где её прогревало солнце целый день. Жидкость обжигала горло, прогоняя сухость, и казалась невероятно вкусной: чистой, с лёгким минеральным привкусом камня и едва уловимой сладостью растворённых в ней трав. Йола пила долго, жадно, пока холод не начал отдаваться в висках лёгкой ломотой.
И только напившись, она подняла голову и замерла.
Река, чуть успокоившись у берега, отражала её силуэт. Зыбко, текуче — вода не стояла на месте, и образ львицы постоянно искажался, плыл, ломался на изгибах мелких волн. Серый мех сливался с серебром лунного света, белая грудь казалась призрачным пятном, а глаза... Левый — ярко-зелёный, горящий даже в этом бледном сиянии, и правый — с бельмом, слепой, отражающий луну так, словно сам был её осколком. Она смотрела на себя — и не узнавала.
Кто она?
Вопрос всплыл откуда-то из глубины, из того же места, откуда во сне пришёл голос матери. Не громкий, не требовательный — просто тихий, вязкий, как речной ил на дне. «Кто я?»
Она — Онийола. Дочь Вальх и Кайтаро. Названная сестра Найты. Выжившая. Та, что пересекла Великую Пустыню. Та, что потеряла глаз, но не жизнь. Та, что идёт на Север, потому что... потому что так надо. Потому что где-то там, возможно, ждёт её та, кого она поклялась найти.
Но если убрать всё это — имена, цели, клятвы, — что останется? Кто она сама по себе, без Найты, которую ищет, без Нео, с которым делит путь, без Пантелеймона, который спал у её бока? Останется ли вообще что-нибудь?
Онийола почувствовала, как внутри разливается холод — не тот, что приходит от речной воды, а другой, глубинный, экзистенциальный. Она так долго гнала от себя эти мысли, так старательно заполняла каждый момент дня действием — переход, охота, наблюдение, разговор, — чтобы не оставалось времени на это. На тишину. На вопросы, на которые у неё не было ответов.
«Если я не найду Найту... если всё это лишь мираж, лишь голос в моей голове, который я сама себе придумала, чтобы было, ради чего жить... что тогда?»
Вода в реке текла, не останавливаясь, равнодушная к её смятению. Отражение плыло, менялось, и в какой-то момент ей показалось, что из глубины на неё смотрит кто-то другой — не она сама, а та Онийола, которой она могла бы быть, если бы не потеряла всё. Если бы мать была жива. Если бы пожар не разлучил её с Найтой. Если бы...
«Кто я без неё?»
Этот вопрос был самым страшным. Потому что честный ответ — «я не знаю» — пугал больше, чем крокодилы, больше, чем голод, больше, чем сама смерть. Вся её жизнь после потери Найты строилась вокруг поиска. Она гналась за призраком, за воспоминанием о чёрной львице с тёмными глазами, которой Йола когда-то пообещала, что они никогда не расстанутся. И эта гонка давала ей смысл, направление, причину вставать по утрам и идти дальше, даже когда идти не оставалось сил.
А если она найдёт Найту — что тогда? Кем она станет? Вернётся ли та, прежняя Йола, которая смеялась и возилась в траве? Или они обе уже слишком изменились, и их встреча окажется не воссоединением, а столкновением двух незнакомцев с общими воспоминаниями?
А если не найдёт...
«Я останусь... одна?»
Слово повисло в мыслях, слишком тяжёлое и слишком липкое. Одна. Как тогда, после пожара. Как в те дни, когда она брела, не зная, куда, питаясь падалью и надеясь только на случай. Только теперь у неё было, что терять. Теперь были Пан и... Нео.
При мысли о черногривом льве сердце пропустило удар, а затем забилось быстрее. Онийола перевела взгляд с воды на свои лапы, стоящие на мокром камне. Когти чуть царапнули гладкую поверхность.
Нео. Он стал частью её пути — сначала случайным попутчиком, потом товарищем по несчастью, а теперь... теперь кем-то, от мысли о ком внутри всё переворачивалось. Она не знала, как назвать это чувство. Оно было слишком большим, слишком новым, слишком пугающим, чтобы уместиться в слова, которые она знала. И оно совершенно не вписывалось в её план. В её чёткий, единственный план: найти Найту.
Что она должна ему сказать? Должна ли вообще что-то говорить? Мать во сне велела слушать сердце. Но сердце сейчас молчало — или, вернее, кричало на сотне разных языках одновременно, и в этом хаосе невозможно было разобрать ни одного внятного слова. Оно говорило: «Он важен». И тут же: «Не смей, это опасно». И: «А вдруг он чувствует то же самое?». И: «А вдруг нет?». И: «Ты не имеешь права отвлекаться, ты должна найти Найту». А ещё: «А что, если то, что ты ищешь, уже здесь, рядом, и ты просто боишься это признать?»...
Йола резко встряхнула головой, прогоняя назойливые мысли, и сделала несколько шагов вдоль берега — бесцельных, медленных, просто чтобы двигаться. Камни под лапами ощущались прохладными и скользкими от ночной росы. Вода тихо плескалась у самой кромки, иногда касаясь её шерсти холодными язычками.
Одиночество этого момента — стоять одной под огромным звёздным небом, пока где-то в скальной нише спят те, кто стал ей дорог — обостряло всё. Именно в такие минуты, когда не нужно было ни за кого отвечать, ни перед кем держать морду, ни думать ни о чём, кроме как о себе, вопросы, от которых она бежала днём, настигали её с безжалостной ясностью.
Она остановилась. Закрыла глаза. И просто вдохнула.
И тут же уловила его — запах. Сначала едва заметный, но по мере того, как она вдыхала глубже, становящийся всё отчётливее. Свежий, прохладный, с тонкой лимонной ноткой и лёгкой сладостью. Мелисса. А рядом — ещё один, более резкий, мятный, узнаваемый с первой пробы. Мята. Они росли где-то совсем близко — возможно, в трещине между камнями или на влажном участке у самой воды.
Онийола открыла глаза и медленно выдохнула. Запах трав, такой простой и земной, подействовал на неё почти магически. Он не дал ответов, не разрешил сомнений, но словно бы напомнил ей о чём-то важном. О том, что, помимо вопросов «кто я?» и «что дальше?», есть ещё вот это: холодная река, звёздное небо, аромат мяты и мелиссы в воздухе, и возможность просто дышать. Быть здесь и сейчас. Не в прошлом, которого не вернуть, и не в будущем, которого она так боялась, а в этом самом мгновении — хрупком, зыбком, но настоящем.
Её плечи, которые она и не замечала, что держала напряжёнными, чуть опустились. Она позволила себе постоять так ещё немного — просто слушая реку, вдыхая травяной букет, чувствуя прохладу камня под лапами и глядя, как лунная дорожка дрожит на воде.
Она ещё ни о чём не подозревала. Ни о том, что в скальной нище, откуда она ушла, кто-то, возможно, уже проснулся, почувствовав отсутствие её тепла. Ни о том, что грунт на этом участке берега, подмытый течением и высушенный дневным зноем, держится на честном слове. Она просто стояла, позволяя ночи обнимать себя, и впервые за долгое время почти чувствовала что-то похожее на покой.
Почти.
