Теперь картина имела хоть какие-то понятные и четкие контуры. Идея была проста как снежок: спуститься, пробраться, подслушать, вернуться. Звучит легко, но только на первый взгляд.

— Ты ведь прекрасно знаешь, что этот ледник - единственный путь в долину. Долину, которую я довольно хорошо знаю. И раз уж я ещё не лежу мертвым под ледником, то вывод тут прямо таки напрашивается.

" Ну или ты чертовски удачлив, ворчун" — мысль въелась в мозг Ходока. Удача - слово неприменимое в лексиконе Ходоков. Они не полагаются на удачу как южане. Чтобы выжить в суровой зиме, нужна выживаемость, жестокость и холодный расчет, но никак не удача.

— В идеале, было бы неплохо подслушать чей-то разговор там, желательно насчёт обстановки в долине, да и в их прайде, — еще одна дельная мысль за последние несколько часов дороги. Ну ладно, Один с нами.

— Ну тогда, я полагаю, наш путь лежит на ледник, а там, в долину, и это уже не обсуждается. Бэрри с нас спустит шкуру, если мы ничего не узнаем, — Видар помолчал буквально пару секунд, после чего продолжил, — тогда не будем терять времени, пока солнце высоко и день нам благоволит, надо добраться до Ледника как можно скорее, насколько это возможно.

Дорога праха была невероятно трудной даже в безветренное время. Лапы все время вязли в глубоком снегу, и если раньше поверхность была покрыта коркой наледи, то под гнетом солнца, верхний слой снега немного подтаял, образуя рыхлую шугарень, отчего передвигаться стало еще сложнее.

" Насколько боги сегодня готовы помочь путникам? Или снова сыграют с ними злую шутку? "— дальнейший путь прошел почти в тишине. Как только солнце осветило огромный ледник, переливающийся всеми цветами радуги, Видар наконец-то подал голос.

— Мы уже близко, почти пришли. Давай ускоримся немного, — то ли Видар попросил об этом своего спутника, то ли констатировал факт. Сам белошкурый так и не понял, первое это было или второе. Он лишь мельком глянул на Агвида, надеясь, что белый брат его услышал.

–→ Древний Ледник

Тело скользило, оставляя за собой черно-белую мешанину из снега, земли и пыли. «Какого Одина он такой тяжелый?», — мелькнуло в голове. Вроде зверь не откормленный, жилистый, а веса столько, что ораву шакалов можно обеспечить ужином. Еще проще было бы скинуть его следом за Вонючкой, но Бэрри не хотел расставаться с желанной добычей: уж сколько они за день узнали друг о друге, сколько снежных троп обошли… А сколько еще могут сделать вместе?

Засвербило, загорелось. У Короля ночи что не идея — то ценный ресурс. И вот он тащит это несчастное тело, цепляющееся за камни; бережно огибает выступающие скалы, чтобы не изранить и без того потрепанного чужачка, пока не затаскивает его в свою скромную обитель — темную пещеру со сквозным выходом.

А этот южанин изрядно его помотал. В лапах уж ломить начало. Бэрри выдохнул, потоптавшись на месте; зевнул так, что шакалы, скулящие с обоих входов, поджали хвосты. Хорошо, что сыт был — а то, может, пришлось бы волчьим попотеть для своего хозяина. Те выли, кстати, не переставая. Траур у них, своего потеряли.

В какой-то момент пещера стала совсем темной. Пахло как будто бы подмерзшей сыростью и совсем немного шакальим смрадом. Бэрри не обращал внимания — привык. Его маленькая «пыточная» снова вывела льва на свежий воздух. За эту просторную площадку, скрытую от посторонних глаз длинными острыми камнями, Бэрри и полюбил это место.

Он пришел сюда еще в юности, когда подружился с Вонючкой (впрочем, дружбой это было назвать сложно: молодой лев, еще не полностью даже обросший гривой, просто терпел рядом с собой надоедливого пройдоху). Шакал показал своему хозяину логово стаи, и Бэрри стал часто туда наведываться. Иногда он беседовал со своими новыми товарищами — они, во всяком случае, не относились к нему, как члены клана. Им было все равно на его цвет глаз и положение в обществе, они чувствовали его исполинскую холодную силу, и льву это нравилось. А когда Бэрри начал приносить в логово остатки своего ужина, звери и вовсе сочли льва за своего. Очередная случайная жертва юного садиста оказалась здесь, а затем — еще и еще, что привело шакалов к новой, обычно несвойственной им закуски — мертвых, замученных пытками Бэрри, львов.

Маленький кусок, огражденный скалами, был удобен не только этим, но и небольшими ямами-гротами, состоявшими из камня, льда и почвы. Скорее всего они были частью, продолжением основной пещеры, но со временем потолок обвалился, поделив пещеру на две. От того ямы и неровные, с осыпающимися, потертыми краями, но достаточно глубокие, чтобы из них нельзя было выбраться без чьей-либо помощи. Там обычно сидели заморенные голодом и пытками умирающие чужаки, пока Бэрри делал вид, что ему очень интересно выслушивать очередное недовольство отца.

Именной к одной из таких ям Бэрри подтащил свою драгоценную ношу. Пленник полетел вниз по самому плавному скату (вы все еще не верите, что Король ночи искренне заботится о своих поданных?) и рухнул на землю, впрочем, не настолько сильно, чтобы заработать себе сотрясение. Сам Бэрри не стал возвращаться в логово клана, а устроился недалеко — уж очень ему хотелось посмотреть на реакцию самца, когда он очнется.

И самец очнулся, когда солнце уже стояло в зените, плавя снег. Бэрри, услышав эту долгожданную новость, тихо подполз к краю грота, улегся, свесив хвост. Положил подбородок на ступни, с любопытством рассматривая свою новую игрушку. Она заметила его быстро, от чего стала еще старательнее плясать на задних лапах, весело подпрыгивая и пытаясь всеми силами уцепиться хоть за какую-нибудь неровность, которая может сойти за проводника на волю.

— Зря стараешься, — наконец проговорил он, довольно улыбаясь, — не помню, какой ты здесь по счету, но до тебя ни один не выбрался. А вот я к тебе могу спуститься и, поверь мне, лучше бы тебе меня до такого не доводить.

Защитная реакция включилась, глазки налились злобой. Ага, значит голову недостаточно приложил о камень, все в порядке, игрушка в здравом уме. В здравом уме… Бэрри вдруг снова вспомнилась заветная мысль: чтобы сделать из южанина упыря, необязательно его накачивать травами. Это ведь совершенно небезопасно — нет травы, нет упыря.

Нет травы, а упырь есть. Должен быть.

— А теперь расскажи мне, что ты видел у подножья Одинокой скалы.

Бунтует. Придется постараться, но у Бэрри много терпения.

Одним рывком лев спрыгнул вниз, рассчитывая упасть на пленника. Теон оказался проворнее, но Белого ходока это не расстроило (скорее наоборот).

— За нами постоянно следят, — предупреждающе заявил Бэрри; шакалье рычание раздалось со всех сторон: у края ямы показалась одна голова, затем вторая, третья, четвертая… их было много — больше, чем мог бы осилить любой взрослый самец, — они расстроены, что ты оказался плохим гостем и убил их собрата. Только я сейчас сдерживаю их гнев.

Не_бастард сделал шаг к Теону, тесня того к стене.

— Что ты видел у подножья Одинокой скалы?

Этот бой ты не окончил, даже рык до конца не выдавил, и он остался тлеть под сердцем, грея мертвым жаром. От жара этого ты никуда не мог деться — заперли в самом себе на потеху. Может, поэтому, когда сознание ухватило власть над телом, и ты ощутил не гарь эмоций, а тупую боль мышц, вся твоя прыть испарилась по щелчку. Будто лихорадило неделю и отпустило за секунду. И все былое показалось таким ненужным, пустым и бессмысленным. Только бы боль исчезла. К ней до кучи накатила тяжелейшая усталость.

Лежал плашмя, подмяв одну лапу под себя по локоть. Онемела. Кашлянул, продрал глаза и глотнул затхлого воздуха. Понесло шакальим духом, в носу защипало, а прямо напротив, как из дымки, выступила отвесная каменная стена. Высокая, дура. Задрал зрачки доверху и тогда лишь приметил её конец.

До злобы и паники было ещё далеко, ты обошелся напряженным непониманием, выразив всё, что мог, одними сжатыми губами. Привстал, пошатнувшись, но ничего не отдалось резью, и кровью не несло. Ты был… цел? Странно цел. Ещё раз взглянул на стену, на все стены, и, начиная понимать, что застрял в чертовом тоннеле, колодце, подошел к одной из них, коснулся лапой и вдруг встал на задние.

Прыжка не хватит. Не хватит. Сердце застучало, ему становилось все теснее осознавать. Ты, не думая и не желая чувствовать, напружинился, набросился на стену и сполз, перескочив лишь середину пути.

Чёрт.

Замотал головой, замотал медленно, размашисто, отступая, и приметил что-то назойливое краем гла… ах ты с*чий сын. Чуть не воскликнул, но раскрывшаяся пасть тотчас превратилась в оскал, и оскал злющий, как у последней шавки в подворотне. Ты развернулся и одним прыжком наскочил на соседнюю стену, подобрался, рванул на полшага выше, вцепился в камень, щёлкнул пастью, подняв пыль и скрошив все в щебень. Не дотянулся, рыкнул, упал и запрыгнул снова.

Ходок сидел у самого края. Мразь. Свесь свой любопытный нос, разорвутвыломаютвщепкивкровьНАКЛОНИСЬ.

Ты упал в третий раз, теперь уже с кувырком и болезненно. Перекатился, привстал и, высунув язык, задышал часто и жадно. Локти задрожали от напряжения. Белобрысая морда отпечаталась в каждом глазу, ты смыкал веки, и до последней черточки явственно видел эту ухмыляющуюся тварь.

— Зря стараешься. Не помню, какой ты здесь по счету, но до тебя ни один не выбрался. А вот я к тебе могу спуститься и, поверь мне, лучше бы тебе меня до такого не доводить.

Ты как-то особенно задумчиво, душа бешенство, сглотнул, поднял глаза и вдруг затих. Даже хвост унялся. А вот скверная речь не унималась, травила душу. Только выплеснуть было некуда. И ты, неожиданно для себя, вдруг перегорел до хруста, обуглился изнутри, завопил от боли немым криком и… остыл. Отрезвел, как тяжело пьяный, которому чем глубже топиться, тем тошнотворнее всплывать на поверхность. Но какое за этим последовало разительное бесчувствие. Почти благодатное.

— А теперь расскажи мне, что ты видел у подножья Одинокой скалы.

Отвернул морду, прикидывая шансы, да так и не вернулся с ответом. Дождался прыжка. И ходок прыгнул, о, он к тебе прыгнул. Ты увернулся от ходочьей туши и, ткнувшись в угол задом, хотел было юркнуть в бок или сразу кинуться прямо в голову, но…

— За нами постоянно следят, — успел-таки отчеканить, и тут из почти плотной шакальей вони выползли на слабый свет пещеры одна… две… целая стайка пёсьих голов. Куцая и драная. Но голов всё равно было порядком, чересчур много, чтобы биться с ними, ещё и танцевать с белым убл*дком, и всё это — в глухом колодце, — они расстроены, что ты оказался плохим гостем и убил их собрата. Только я сейчас сдерживаю их гнев.

«Плохо сдерживаешь, умник»

В тебя как будто бес вселился — леденящий такой, захотелось ляпнуть что похрабрее и закончить всё это. Так ты думал ещё на первом вопросе, а после угроз и давки желание (нет, необходимость, просто необходимость) очертилось так фигурно и ясно, что часть тебя затрепетала перед собственной смертельной решимостью.

Ходок напёр, как гора, и ты слился с камнем, чувствуя, что вот-вот просочишься сквозь — так стало тесно. Слов для финального жеста перед концом не находилось, а молодость ещё сильнее воспротивилась идее, как строптивая кобыла. Гибель с каждой секундой из героического долга превращалась во что-то зловещее и одновременно жалкое. Представил собственный труп в шакальей яме. А может, шакалы тебя и сожрут.

Передернуло от этой мысли.

— Что ты видел у подножья Одинокой скалы?

— На севере много скал, и все одинокие. Конкретнее, Бэрри, — поучительство вырвалось по наитию, но именно оно встало как литое. Ты почувствовал себя наглецом, но эта наглость тебя давно не травила, как бы не воспитывал отец, окружающие и сама жизнь, наоборот, ты отпил от неё побольше и, как и всегда, приготовился трепать языком чужие уши.

Ударили молча, без сигналов и предупреждений, ну прямо-таки не по-рыцарски. И ладно бы бил не как девчонка, так нет. Этот Бэрри… это была пощечина?..

— Я тебе что, любовница, так шлёп…

Пришлось осечься, чтоб язык не перекусить — с*чара ударил снова, выставленный локоть защитил слабо. Ты от досады показал зубы и вытянул шею, чтоб добраться до его лапы, и пара шакалов слетела к хозяину, визгливо затявкав. Последним ударом впору было с лап сбивать, но ты удержался. Деться было некуда, псины от оскалов с ума сходили, только и оставалось, что встать понадёжнее и подставиться чуть не с вызовом. Вот тут-то из тебя последнюю его часть и выбили.

Что там эти праведники говорят? Подставь правую? Кретины.

— Рассказывай о всех, которые знаешь, а когда я сочту информацию удовлетворительной, я перестану тебя бить.

Одинокая. Одинокая. Да оба уж поняли.

Правый глаз покраснел, но ты ещё не знал об этом, только чувствовал, что тот подгорает изнутри от жара. Покрутил челюстью, оттянув кровившую губу, и, не почувствовав боли вывиха, решился коснулся лапой. Помассировал, радуясь, что язык на месте и воздуха на речь ещё хватает. Когти вылезли от мелкого пощипывания.

— Дого… кх…ворились, — ты выкашлял это несчастное слово, выдохнул, не опуская пальцев, и взглянул на белобрысого стеклянными глазами. Странно, страх ещё не нагнал тебя, будто тормозил, чувствовалась только какая-то звериная тоска, к ней — немного беспомощности, но жажда ужалить без когтей и слабая надежда выкрутиться ещё были в силах компенсировать эти мерзотные ощущения. Пока да.

Пока ты знал только, что с тобой в колодце зверь жестокий и притворщик тот ещё. Хитрый х*р, а деликатности ноль. Кто он и что ему нужно? Что ты никак не должен был ему рассказать, Теон?

«Шантэ, какой я идиот. Надеюсь, ты не такая же, и пропажу заметишь»

— Тебе не нужны все, тебе нужна какая-то конкретная, — проверка закончилась, теперь заставлять его напрягать лапу не хотелось. Ощутил. Да и зубы у тебя не вечные, — верно?

Слизнул струйку крови, взглянув мельком наверх, на слабый свет. Замахнётся. Сейчас.

— Те горные львы, которые пригрели меня ненадолго, жили на такой. Ниже этой… этой пустыни (дыры), ближе к югу. Только с поисками они мне не помогли. И сюда соваться не велели. Правильно говорили, видимо.

Не распускай лапы, радость моя. Тихо-тихо.

— Это из-за вас они всегда настороже, а?

Взболтни лишнего, давай. Дохрена великий Ходок, ляпни, может, северянам пригодится.

Бешеный упырь, любитель вонючих шавок. Ты так и не решился рявкнуть ему это в рожу, и тело изломано от желания и невозможности что-нибудь сломать, разбить, сгрызть. Зато тебя-то его послушные отребья погрызли, жаль, не подавились. Один лязгнул зубами, второй полез в догонку, ты как-то неловко шарахнулся, но куда там ещё двигаться — сзади стена, а впереди такая же, только клыкастая и невменяемая. От голоска белобрысого и визгов шакалят ты взбесился пуще, чем от их укусов, и, когда Бэрри чуть не упал поверх, а ты сам собой сдавился в тугой шар, дыхание твоё превратилось в смесь низкого шипения и бычьих выдохов горящими клубами пара. Губа кровоточила. Выдрать бы его губу в ответ.

— Они ведь сказали тебе о моей новенькой теплой шкуре, которую я любезно одолжил у одного из них?

Как мягко вся твоя злоба вытекла из раскрывшейся пасти. Ты даже не заметил. Столько болтовни, нервов и перебранок — и всё он, эта мохнатая жестокая кхм- От частой ругани слова обезвкусились, ты даже не стал пытаться подыскать фразу погрязнее. Слабо мотнул головой, и, почувствовав смешок Ходока на усах, скривил губы от отвращения. Да, именно в таком порядке: от медленного осознания, перебирания воспоминаний и всполохов, выкриков, которые не утихали под сводами Одинокой скалы после вашей дурной находки: перепуганного насмерть одиночки с бредовыми рассказами о шкурах и призраках ночи, ты перебрался к отвращению. Твоя фантазия не дала проскочить мимо образа — два Ходока сдирают шкуру с перебитого льва, гогочут и, верно, бегут хвалится перед своими собратьями-дикарями — и запах Бэрри вдруг превратился в липкую дрянь. Захотелось толкнуть его куда подальше, только бы не дышал с тобой одним воздухом. С тобой, которого скверный отец с детства долбил какой-то там честью в битве на равных. Верно, хорошо вдолбил. Только вот зря ли это было или нет?..

Он ведь и с тебя шкуру стащит.

«Стащит»

Пресный испуг развеяло бесполезной дымкой, и развеяло так быстро, потому что ты самолично озлобился от собственного страха. Будто ты не знал. Будто ты, гадина, не думал, что продохнешь так же, как тот чужак. Пойдёшь на накидку. Этот чернильный налёт тупого отчаяния давно не давал дышать по ночам, но сейчас тебе даже под напором гнева и жажды жизни показалось, что кто-то отравил грудь, и вздохнуть больше не удастся. Проиграл себе дважды и трижды.

Псы набросились, а ты, ослепнув — так сияла изнутри тошнотворная смесь страха и упрямой надежды, даже не смог сопротивляться. Ты превратился в податливую оболочку, вернее, Ты оставил эту оболочку, росшую вместе с тобой, скукожился до крошечного пятна у сердца. И псы повалили уже не тебя, а тряпичное чучело.

— Напрягай извилины. Кто их предводитель? сколько их? какие у них планы?

Нет, всё-таки не до конца ты ещё растворился в дури больной башки. Моргнул и понял по сухости век, что всё это время глаз не сводил с белой шкуры, и смотрел так упёрто и остро, будто сказки про девять жизней сказками не были.

Челюсти еле двинулись и задумчиво сжались. Воняло кровавыми сгустками, стены давили, псиные пасти впивались в шкуру, и от запаха и давки вопрос бился в виски ещё назойливее и ярче: на кой тебе отвечать? Размажет твой череп на третьем слове, и толку.

«А вдруг не размажет»

А вдруг?

— Шантэ. Леди Шантэ у них за предводителя. — Ты кашлянул и слизал кровь с губ, сам себе не веря и дыша через раз. Хотелось отсрочить свою кончину, а она, старая и немощная, все плотнее сгущала воздух, и в воздухе этом словно взаправду запахло чем-то терпким, гнилостным и сладковатым одновременно, так у тебя всё смешалось перед глазами, у носа и ушей, и реальность начала скользить из-под лап. — Я пробыл на скале немного, мне разрешили только переждать непогоду. Но я точно помню, что львов там было порядком… всю пещеру заполонили. Планы… не станет никто говорить одиночке о планах. Но я точно понял, что их беспокоило… ваше соседство. Мгх. Северяне бегали в патрули чаще, чем на охоту, они… планируют защищаться. Ты и твои сородичи переполошили их своими выходками, они настороже. Не знаю, что они нашли в этих землях, раз держатся за них, как проклятые, но… они не уйдут. И проблем вам доставят.

Псина впилась костлявой лапой в горло, и ты замолк, скаля клыки от напряжения. Пылкости поубавилось, на неё больше не хватало сил продрогшего тела. Только бы Ходок разболтался. Самому трепаться уже нет мочи.

— Всех соседей на шкуры пустите или предпочтёте что поинтереснее, а? — Дурак, не смей. Язык защемило раньше, чем ты успел подать голос. Сощурился, и кожа на морде, помня удары, разболелась от очередного движения мускулов. Как тяжко было разнимать себя избитого и себя воинственного, только бы второй не погубил их обоих. Ты столько пережил, чтобы нарочно раздразнить Ходока и умереть тут, в ошмётках собственных мозгов? Не настолько ещё отчаялся. Нет. Нетнетнет… даНЕТ.

— Что ещё хочешь узнать?

Тебя вдруг затошнило, голова пошла кругом как от выстрела — запоздалый эффект от… сколько раз ты терял сознание за сегодня? Как ты возжелал тишины и покоя, сказать стыдно. И дрожь от холода дала знать. О боги, просто оставьте его, оставьте.

Сначала ты просил себя не опускать плеч, после насилу согласился опереться на стену, и под конец молил только не дать лапам подкоситься. Не дать себе упасть. От ушибленного черепа пульсировало в глазницах, и ты устал смотреть. Хотелось до кучи перестать слышать. И не чуять вонь его дрянного языка.

— А ты и правда готов выложить мне всё, надеясь, что я оставлю тебя в покое? Или ты искренне уверен, что эти… проблемные южане придут тебя и спасут? Знаешь, что я сделаю с их… как её там… «Леди»?
    трах*ть

пока не взмолится

заставлю тебя

Вернулся в сознание от острого испуга — вот-вот закроешь глаза и уснёшь навсегда. От мерзотных фантазий убл*дка, пусть и рвано дошедших, в голову лезла всякая дурь, вперемешку со всполохами у век, немыми вскриками в глубине ушей. И всё навязчиво липкое, смрадное и тошнотворное. Как он ещё не начал блевать от внутренней гнили, а?

На смеси хохота, смеха и хмыканья своры с их псиным корольком ты среагировал скудно: пытался мысленно промыть череп изнутри от картин больной ходочьей фантазии. Ответ на звуки дало только тело: в брюхе скрутило, шерсть привстала иглами, а от касаний его лап хотелось отодрать шкуру когтями, будто простое мытье не поможет. Будто ты сам сгниёшь, как от болезни.

— …может быть, тогда я тебя отпущу, — ты расслышал плевок и почувствовал, как разжалась хватка на твоей шкуре. Наконец-то дали продохнуть. Но от этого перерыва легче не стало. Что бы тут не происходило, как бы ты не вертелся, а для освобождения придётся подгадать момент. Дожить до него. И что ты готов будешь сделать, только бы не оказаться убитым?.. Зачем ты сюда полез? Перед глазами замаячила отцовская морда. Что бы этот старый глупец сейчас брякнул? «Соберись, баба»? «выпрямись уже»? «сдохни»?

— Вижу, я тебе надоел.

Ты весь подобрался и напористо стер кровь с губ. Смотрел только на ходочьи лапы, на наклон предплечий, на тень убл*дка на каменном полу, но Бэрри, кажется, срываться с места не торопился. Глаза блестели от страха, упрятанные под прядями скомканной гривы. Засунуть бы их куда подальше — они всегда бывали слишком откровенны.

— …предлагаю сыграть в игру.

Зря старался так упрямо не смотреть в глаза — морда поднялась рывком от неожиданности. От бровей и до носа мускулы изогнулись в недоумении, подозрении и опаске, а уголок губ — лишь один из двух поалевших, пополз вверх, ломая мертвую улыбку. Она росла сама собой с каждым новым словом. Занимательные правила. Очень. Твой ужас и отвращение, кажется, перевалили через пограничный край, после которого возврата уже и быть не могло — ни одно грязное выражение не в состоянии было отразить истеричное метание, копошение под ребрами. И ты больше не давился ими.

— У тебя будут две попытки. За неправильный ответ… я тебя ударю.

Ты раскрыл было пасть, но сам же себя осек, и под щелчок клыков сдавил челюсти. Рано. Язык прошелся по зубам изнутри, как в ловушке, не желая вылезать на свет. Ты обдумывал. А мозг сопротивлялся, хотел уйти на покой, перетравленный горечью сожаления и почти физической болью — фантомные судороги прошлись по пальцам. Страх острый и беспорядочный превращался в форменный, глубокий, затапливал собой все, и метания теряли всякий смысл. Чем дольше смотрел в серые глаза уродца, тем зауряднее они казались. И угроза превращалась в реальную, приземленную и оттого ещё более омерзительную.

И насколько честно он будет исполнять свои же условия? Попляшешь ты на потеху убл*дку — пусть и угадаешь — а он тебе все лапы переломает? Нет. Больные на голову любят чего поизощреннее. И ты сглотнул. Молчание затянулось.

— Так… — Цыкнул и забегал воспаленными глазами по стенам и углам. Появилась призрачная надежда, что подобрать ответ удастся. Может, выцепить из его дурацкой болтовни. Всяко лучше, чем промолчать. Но в молчании было свое очаровании — сохранишь гордость.

И потеряешь когти.

Думай, ну. Он достаточно сообразительный, чтобы набросать подсказок заранее, а после глумиться над невнимательностью, или загадка такая же топорная, как его рожа?

  — Эри- нет, — захлопнул пасть в который раз. Эрилаз. Шаман. Какой шаман пойдёт жрать пищу с собственного алтаря?

Воин… Так просто?

Слуга, который глазами не вышел? Уж не веришь ли ты теперь его слезливой истории?

Вонзил зрачки в его морду, решившись пошарить по ней ради намёка. Любого. Самого жалкого.

Притащил тебя невесть куда…

Для таких целей чужаков так долго не держат. Вероятнее всего, его пичкают травами. Хотят сделать из него упыря… слугу. Задурманят его разум…

— Лекарь-отравитель может?.. мгх, — обреченно выдохнул и с готовностью напряг челюсти, когда тень твари накрыла тебя с головой, а лапа его поднялась и смачно врезала всей пятерней по щеке.

Ты отшатнулся к стене, подставив предплечье под удар камня, и еле сберег остатки носа. Впервые в жизни ощутил, как плотно все двадцать когтей сидят внутри пальцев. Все двадцать. Ты не отгадаешь. Дурак. Процедил свистящих воздух сквозь зубы, пробормотал что-то, и насильно вернул себя мыслями к перечню тех званий, что переслушал за день. Они кружились перед веками, и ни одно не казалось тебе подходящим. Таким, ради которого стоило рискнуть адской болью в конечностях до конца жизни. Твою мать. Твою… грх.

Гордый, властный, алчный, показушник с манией величия, любитель жестокости — не новость, ходочье племя все едино — и падкий на пафосные жесты. «Кто я?» Скажешь ему, а, Теон, кто он такой? Ты внезапно издал лаящий смешок, помотал головой, словно сам себе не верил, и выговорил, только бы не оглохнуть от стука сердца в ушах:

— Король Ночи, мать твою.

Ожидал броска ровно секунду, а после натянутый трос нервов лопнул окончательно, и все обесцветилось. Будто душили полдня, а после разжали хватку, но было уже поздно — ты умер.

Морозный ветер прошелся по каменному полу, взбил гриву. Ты был цел. Совершенно цел. Не сдавлен, не вывернут наизнанку. Ты решился вернуться в этот дрянной мирок и взглянуть на ходока. Ходок давил блестящую на свету лыбу. Гадость, но от неё почему-то стало не дурно, а легко.

Угадал. Ты угадал.

И вспомнил о когте.

————> Взросление

Отредактировано Theon (17 Июл 2023 00:08:30)