Самое печальное было в том, что похоже, Птолемей ничего не понял. Он выглядел как маленький львенок, не понимающий, от чего его гонят прочь из этого места взрослые львицы. Не понял, от чего она, Хазира, пятится, от чего так грозно порыкивает на него Рагнарек. Глядя как он устало и обреченно опустил голову, Хазира боролась внутри себя с нахлынувшими чувствами. С одной стороны ей хотелось чтоб Птолемей ушел, исчез, и больше не появлялся в ее жизни, от того, что зная о его недуге, теперь отворачивалась, не в силах смотреть в глаза, и говорить о том, что это было глупо, думать что у них что-то получится. С другой стороны ей было его жаль. Он ведь бежал к ней, такой счастливый, словно на крыльях. И вот их срезали и он стоял удивленный и ошарашенный, перед львицами, пока их не загородил Рагнарек, а затем опустив голову, поплелся прочь. Ситуацию не спасла даже небольшая невзрачная львица, которая выскочив из какого-то темного угла и вступилась за него. Хазире стало стыдно. Она сама могла бы оставить Пат, хоть не на долго, и отойти с Птолемеем, поговорить. Но вместо этого отступила, сдалась. Нет, конечно она должна оставаться с Пат... или не должна? На прощанье поглядев вслед Птолемею, она повернулась к Мисаве и Пат, тяжело выдохнув:
- Похоже, он оставит меня в покое только после смерти...
Кошка и не подозревала насколько оказалась права, однако же сейчас все ее внимание было приковано к Пат. Полукровка изогнулась всем телосм, пытаясь заглянуть под ховст, хотя в полумраке пещеры в этом смысла не было - все равно было толком не разглядеть что там такое происходит, зато запах стоял такой, что не понять что происходит, можно было только оторвав себе нос. Да и то наверно не помогло бы. Пахло кровью и слизью, причем запахи переплетались и среди них четко можно было уловить две линии: более нежный и мягкий, явно принадлежащий Пат, со слегка заметным привкусом сладости, словно рожала не кошка а антилопа. А второй резкий, отчетливый, грубый, явно принадлежащий Мисаве, причем, не знай Хазира как обстоит дело, она могла бы подумать что рожает самец. Ну по крайней мере в первые секунды.
Неожиданно подал из-за ее спины голос Рагнарек, возвестив о том что уже не в первый раз видит как она (Мисава?) рожает и что видеть он этого не хочет. Хазира фыркнула. Вот самец так самец! Настоящий лев должен быть рядом, чтоб помочь если что, оградить, а тут... но Рагнарек словно услышав ее мысли тут же "исправился", от чего Хазиру передернуло:
- Ну, там, не знаю, убить кого немедля, наорать или еще что, позовите, я буду рядом. Угу? - затем он отошел от них не некоторое расстояние, и что лев там делал Хазира уже не следила, глядя то на Пат, то на закрывшую глаза Мисаву. Обе выглядели по ее мнению так себе.
"Нифига себе у этой старой швабры ухожорчик!" - она еще раз прикинула, какой красивой могла бы быть в молодости Мисава. Получалось весьма неплохо. Затем Хазира бросила короткий взгляд на Рагнарка и снова вернулась к созерцанию обоих львиц, готовых с секунды на секунду разродится: "Да, ничего не скажешь, контрастная парочка..." - она так и не решила, хотела бы себе в поклонники такого льва, потому что с одной стороной за ним как за каменной стеной, а с другой такому ведь хрен откажешь, если что. За этими мыслями она совершенно забыла зачем она здесь, но спросить чем можно помочь не решилась. Пат, да и наверняка, Мисава, были на взводе и могли ответить хороший лепкой по морде, вместо слов. Потому Хазира предпочла молча ожидать указаний, которые как ей казалось, обязательно последуют.

Птолемей, к боку которого она прижалась, дернулся и отстранился. Асия, открыв глаза чуть было не упала, потому как ее опора понурив голову направилась к выходу из пещеры. Вот так все кончилось, даже не успев начаться и львица, поглядев на Рагнарка, чуть было не выдавив: "Ну зачем же вы с ним так?" развернулась, глядя в след уходящему льву. Ей послышались всхлипывания, и львице показалось, что Птолемей вот-вот расплачется, хотя она и не понимала из-за чего. Его избранница осталась безмолвной, хотя и не пошла за ним, по причине того что осталась с двумя беременными львицами. Асия могла ее понять - роды дело не легкое и если вдруг потребуется помощь, то Хазира, как назвал ее Птолемей, будет весьма кстати... Пока она вот так вот вертелась вокруг своей оси не зная что предпринять, все участники шоу разошлись. Птолемей ко входу, Хазира к беременным в закуток, а Рагнарек так вообще потерял к нему интерес, отдалившись на некоторое расстояние и вроде как решивший вздремнуть, однако же завел разговор с какой-то львицей. Кто это был, Асия не удосужилась выяснять, вглядываясь в полумрак пещеры. Неловко потоптавшись на месте, Асия двинулась к выходу, где глядя на падающие потоки воды, на площадке лежал Птолемей.
Когда она тихо ступая подошла к льву сзади, то тот уже не всхлипывал, опустив голову и как ей казалось, смотрел на воды вздувшейся из-за дождя реки, чей бурный поток покрыл почти все дно ущелья, с шумом пронося мимо наблюдателей мелкий мусор вымытый с равнин и джунглей, бурными ручьями. воспоминания нахлынули на львицу так же, шумным потоком, чуть было не заставив зажмуриться. тогда она была куда моложе, и на территории прайда Муфасы, да-да, еще Муфасы, благородного, сильного и мудрого, лежала рядом с ним на холодном камне, глядя на поблескивающую от воды саванну, похожую, если бы не высокая трава, то там то тут торчащая из воды, на море.
- Как будто море... - едва слышно прошептала она, слегка подвинувшись в бок и коснувшись его тела, чувствуя его тепло.
- Когда дождь, всегда так. - с грустью в голосе ответил он, продолжая глядеть на залитые дождем территории.
Так они и лежали вместе. Птолемей молчал, а Асия не решалась спросить у него что-нибудь, или что-то сказать, чтоб завязать разговор о котором давно мечтала. В конце концов, вернулись охотницы и одна из них попросила Асию помочь поднять добычу на скалу, и она конечно же, согласилась, а когда поднялась обратно, усиленно упираясь лапами и волоча тушу наверх, Птолемея уже не было...
И вот снова все повторилось. Она подошла к нему слева и легла рядом, едва касаясь, его боком и глядя в бурный поток.
- Совсем как море... - едва прошептала она фразу, не зная, навеет ли она в мозгу льва хоть какие-то воспоминания о былых днях. И конечно же Асия надеялась что это будут теплые, приятные воспоминания, в которых, может быть, Птолемей вспомнит и ее. Хотя, особо на это она и не рассчитывала. Львица уже привыкла к тому что все вокруг обращают на нее внимания не больше чем на тень, и зачастую вспоминают о ее существовании, только когда появляется какая-нибудь нудная работа, или же кому-то действительно требуется помощь. Бросив на льва короткий взгляд и заметив на его щеках темные от слез бороздки, она вздохнула, и ничего как обычно не сказав вновь вернувшись к созерцанию бурного потока.

Отредактировано Асия (21 Сен 2014 19:15:08)

Вот уж чего-чего, а прямолинейности Малекиту было не занимать с того самого момента, как он научился разговаривать. Этот почти всегда кажущийся чем-то недовольным мальчишка всегда говорил то, что думал - не больше и не меньше - и пока вовсе не собирался изменять этому своему негласному правилу. Он не особо задумывался о том, что может обидеть кого-то своими словами - его вообще мало кто волновал в этом мире, исключением были лишь братья, отец, мама и дед, и то что Роланда, что Туана, что Гоула и Буру синеглазый малыш то и дело поддевал. Кроме того, прямолинейность в такие масштабы возводила ещё и абсолютная детская непосредственность - правда, добродушия в неё было маловато. Вот и сейчас, услышав упрёк Шантэ, Малекит лишь хмыкнул, и, прищурившись и глядя на лежащего у выхода Птолемея, ясно и чётко проговорил:

- Всё равно, горе или какая-то беда. Настоящие львы не плачут.

"Большие и сильные львы не плачут" - так однажды, рассказывая сыновьям на ночь какую-то историю, сказала мама. Малекит не знал, обратили ли на эти слова внимание братья, но вот ему они крепко запали в маленькое сердечко. Кит всегда с восторгом и восхищением смотрел на больших и сильных папу и дедушку, и мечтал, что однажды и сам он станет таким же, как они - или даже ещё лучше. А потому с того дня, как он это услышал, он старался не плакать, как бы больно и обидно ему ни было - да и нередко утешал хныкающих от чего-то сиблингов именно этой фразой. Конечно, если было уж очень больно после удара о, например, камень во время игры, или обидно от слов, сказанных ёрничающим Гоулом, пара-тройка маленьких слезинок скатывались по щекам расстроенного Малекита, но потом он спохватывался и изо всех сил заставлял себя перестать плакать.

Подлетевшего и весело поздоровавшегося Туана Кит встретил с довольно-таки кисловатой миной. Он всё ещё не забыл, что сбежавший братец своим уходом его разбудил, а потому уже собирался было напомнить ему об этом, как следующая реплика Орешка заставила его оборвать себя на полуслове.

- Я?! - непритворно ужаснулся Малекит. - Как он?! Ой, нет, я тогда лучше сразу с водопада спрыгну, - львёнок прижал уши, представив такую перспективу. - Да и вообще... мне дела нет, но если вам инересно, что с ним, я спрошу.

Ничтоже сумняшеся, Малекит поднялся на лапки и бодро потрусил к Птолемею и Асии. Не обращая совершенно никакого внимания на шиканья Туана и Шантэ, а уж тем более - на песочную утешительницу, малыш, подойдя достаточно близко, изо всех сил ткнул плачущего льва толстой лапкой в рёбра.

- Дядя Птолемей, вы разве не знаете, что мужчины не плачут? - очень серьёзно поинтересовался он. - Что с вами такое?

Хотя Мисава выглядела спокойной (насколько вообще могла быть спокойной такая мрачная львица, как эта) и вовсе не казалась обеспокоенной, Пат никак не могла вести себя подобным образом. Ох, ей бы такое самообладание. Пока бурая, прикрыв глаза, засопела, кажется, даже задремав на какое-то время, полукровка, выпучив от удивления и ужаса глаза, вглядывалась в собственный живот, будто собиралась просверлить его взглядом. Может, дети — это счастье, вот только то, как они появляются на свет, совершенно не было ни счастьем, ни удовольствием. Если бы пятнистая знала все это раньше, Брен не подобрался бы к ней и на километр.
Теперь уже ничего не изменишь. Живот ходил волнами, Пат возилась и рычала.
— Хазирааааааа! — тонким от ужаса голосом вдруг запищала полукровка, вскидывая морду и круглыми глазищами оглядывая пещеру в поисках своей подруги, — ой!
Очередное болезненное усилие было таким, что у пятнистой в буквальном смысле слова голова пошла кругом, пещера перед глазами поплыла куда-то в сторону... а затем неожиданно наступило облегчение. Тоже вполне буквальное: ощущения были сродни освобождению кишечника после длительного запора. Будто бы пустота внутри образовалась. Одновременно с этим Пат ощутила слабое шевеление у своих задних лап и, повернув туда голову, с изумлением обнаружила абсолютно мокрого рыжешкурого львенка, беспомощно поворачивавшего незрячую мордочку из стороны в сторону.
Оставалось только удивляться тому, как такой крупный звереныш поместился у нее в животе... Львица чувствовала себя совершенно выдохшейся, а ведь все еще не закончилось... Передышка продлилась лишь несколько секунд, а затем она снова содрогнулась от боли в животе. Правда, на сей раз дело пошло куда быстрее, хотя не менее неприятно. Самка рыкнула, ощутив, как из нее выскальзывает крохотное тельце. Ну как крохотное... немного помельче, чем первый львенок.
Выдохнув, она облизнула пересохшие губы. Сейчас бы не помешало попить водички. Отблески водопада долетали даже сюда, но это было так же, как если бы Пат была посреди пустыни. Она все равно была не в состоянии встать и добраться туда.
Полукровка замерла, ожидая рождения следующего львенка, но, кроме последа, из нее ничего не вышло, и живот теперь казался совсем сдутым и втянутым.
— Кажется, все, — жалобно пробормотала львица, с видимым облегчением поворачивая морду к Хазире.
Ощущения в паху были такие, будто ее порвали на британский флаг. Интересно, крови и должно быть столько, или ее слишком много? Полукровка испуганно покосилась на Мисаву, но та даже не глянула в ее сторону — похоже, была занята собственными родами, морда ее сохраняла привычно хмурое выражение. Впрочем, порой проглядывали и какие-то иные чувства. Похоже, что матерая все-таки тоже чувствовала боль. Надо же, а Пат думала, что ее ничем не прошибешь.
Ладно, потом разберемся... Львица с тяжким вздохом, преодолевая отвращение, принялась вылизывать детенышей. Вкус собственной крови был ей неприятен, но она продолжала, сильно надавливая на влажные шкурки, одновременно высушивая и согревая своих львят.

- И я люблю тебя, моя девочка, - ласково улыбнулась Акера. Она скучала. Дико скучала по своей малышке. По всем своим детям. И сейчас, оказавшись снова дома, рядом с ними, поняла, насколько хотела быть здесь, знать, что с ними всё хорошо, и что она больше никуда не уйдёт. Это её дети, её семья, и её место тут, даже если ей кажется, что иногда это не так. Сейчас она забыла о том, что чего-то не хватало. Детское внимание снова вернулось к ней, и пусть её малышка выросла, это уже ничего не меняет. Шантэ по-прежнему любит её.
- Думаю, что это отличная идея, - бурая улыбнулась, наблюдая за попытками дочери завязать разговор с малышами. Ей бы тоже не помешало присоединиться к ним и немного развлечься, вспомнив, какого это, общаться с малышами.
К их маленькой компании присоединился и ещё один малыш, которого львица видела в числе детёнышей Билли. Вот только имён она не знала, но это дело поправимое.
- А вы, тётя, кто такая будете?
- Меня зовут Акера, - спокойно, с легкой улыбкой и теплом во взгляде ответила Кира, смотря на малыша. – Я… подруга твоего папы.
Подобрать точное определение их отношений было затруднительно, поэтому она предпочла выбрать что-то нейтральное и сильно не заморачиваться. Она ведь разговаривает с ребёнком, а не его отцом, которого в пещере она так и не заметила.
Рычание с другой стороны пещеры её ничуть не испугало и не насторожило. Самка понимала причину такого поведения, поэтому спокойно посмотрела в сторону источника и отвернулась, смотря на детей. Вот им на это смотреть совершенно не обязательно, как и слушать.
- Всё хорошо, - уверила она дочь, что не стоит обращать на это внимание. она же здесь, а значит, ей уже ничего не угрожает.
Малыш был несколько грубоват, но читать нотации чужому ребёнку – это, по меньшей мере, невежливо по отношению к его родителям.
Она снисходительно усмехнулась, услышав о смелости Малекита.
- Дети…
Леми же она проводила чуть удивлённым взглядом, а потом посмотрела на малыша и тихо прыснула. Для детей всё и всегда так просто. Детство – самое беззаботное время в жизни каждого льва, поэтому то, что кажется взрослому мировой проблемой – для ребенка сущий пустяк.
- Для нас же это становится пустяком лишь поутру после долгого и мирного сна.
Сама она лезть с расспросами к льву не собиралась, как и встревать в разговор детей. Она могла вступиться за свою дочь, но внезапно осознала, что это больше не требуется… Её малышка настолько выросла, что сама за словом в карман не полезет и, если раньше многое она решала взбучкой, то сейчас смогла подобрать мудрые слова, втолкав их в детскую головушку. увы, дети навряд ли это поймут, пока не вырастут. Что уж… Многие взрослые не понимают простых истин, которые кажутся им чем-то нелепым.

- Всё хорошо,- этот голос, мамин голос, Шантэ узнает сразу из тысячи других голосов. Она отвернулась от Птолемея и слабо улыбнулась матери в ответ, но улыбнулась так, как улыбаются только счастливые львы. Даже ее серые глаза, не смотря на столь холодных цвет, излучали тепло и любовь.
Шан потерлась мордочкой о шею Акеры, еще раз бросив взгляд в сторону рычащих и мечущихся львиц в дальней стороне пещеры. Она была уже не той маленькой и не знающей мир львенкой, которой приходилось разъяснять все досконально, поэтому теперь она осознавала, почему те две самки были столь напряжены и злы, почему даже дяде Птолемею досталось от них.
Скоро случится чудо. Самое настоящее, самое замечательное чудо, которое только можно себе представить. Скоро на свет появятся детеныши.
Шантэ знала это, потому что когда-то несколько месяцев назад она краем глаза видела, как подруга Билли производит на свет львят. Зрелище это ей показалось тогда не очень приятным, поэтому львица выбежала из пещеры. Зато, вернувшись, узнала, что теперь у них пополнение в прайде - четыре крепких и здоровых самцов.
Кто-то ей однажды говорил, что она тоже обязательно родить львят, когда вырастет. Этот факт ей показался противным, поэтому она отрицательно замотала головой и больше не поднимала эту тему. А теперь, все это снова всплыло в ее юной голове...
Самка отвернулась от неприятного зрелища родов, чуть-чуть задумавшись. Не только она испытывала интерес к новорожденным детенышам в тот раз. С ней тогда был Кову - ее друг и товарищ, поддерживающий ее последние месяцы. Но пришла мама, а Кову исчез. Мордочка львицы застыла в печальной эмоции, хотя их она старалась сдержать, чтобы Акера не заметила. Ей не хотелось расстраивать маму лишний раз, по-крайней мере, в данный момент.
- Всё равно, горе или какая-то беда. Настоящие львы не плачут. - Тем временем раздался уверенный голос детеныша. Шан оторвала мордочку от шеи Акеры, Его фраза привела ее в замешательство.
- Ба, привет всем! - Шантэ чуть улыбнулась Туану, кивая ему в знак приветствия. Вроде совсем недавно он звал свою маму, пребывая в печали, а теперь уже жизнерадостно улыбался. Неужели, у нее в их возрасте так же быстро менялось настроение?
Но ее внимание снова приковали лев и львица, к которым бодрой походкой направился Малекит. Навострив уши, юная львица слушала с глубоким вниманием, что рассказывала детенышу светлая самка. 
...И Шантэ, на миг узнала себя. Но слезы были не показателем слабости - они помогли ей преодолеть трудности и внутреннее равновесие. Слезы были не львиным врагом, нет. Они очищали душу и помогали двигаться дальше. Помогали познать себя.
Шантэ удивилась сама своим мыслям. Она уже была почти взрослой, поэтому понять слова Асии ей не составило труда. Другое дело, поймут ли это малыши, с которыми она разговаривала?
Но Шан волновало не это. Она молчала и с каким-то замиранием сердца перерабатывала то, что только что поняла.
Вот так дети взрослеют...

Рагнарек был рад тому, что его дочь оказалась не против прогуляться с ним до Оазиса и обратно, и лев решил немного вздремнуть перед дальним переходом. Но судьба, посовещавшись со Вселенной решила, что спать большому льву не надо, и идти нужно немедля, а поэтому послала к нему своего посыльного в виде маленького рыжего засранца. И нет, блин, это был не Ред, это был Шин, новый ученика Рагнара. Лев устало вздохнул, открыл один глаза, посмотрел им на Шина, который улегся рядом, и тихо ответил: - Скорее большой переход, ага... - С этими словами лев ловко накрыл Шина лапой, потискал его, взлохматил ему гриву и отпустил, плавно вставая и разминая лапы. Лев осмотрел пещеру, шмыгнул носом и подошел к туше антилопы, которую недавно тащил шакал. Лев вполне легко взвалил ее себе на спину так, что бы голова трупа оказалась на голове льва, а лапы свисали вниз, пару раз присел, прикидывая новый центр тяжести и двинулся к выходу, тихо сказав при этом: - Эйр, ты то прошла через пустыню, да? А вот Шин там еще не был... В общем, далеко друг от друга не отходите, хорошо? А в оазисе особенно...
С этими словами лев вышел из пещеры и двинулся в направление пустыни, он шел немного медленнее обычного, что явно заставляло подростков практически бежать за ним, при этом Айса это явно не волновало.
На самом деле, ему не особо то и нравился приказ конунга, отдавать еду в Оазис он не хотел, с другой стороны, наладить отношения с теми, кто является форпостом Пустыни, было жизненно необходимо. Оба льва считали, что рано или поздно с той стороны песков легко могут наведаться чужаки, которые просто мечтают нажиться на местных прайдах, особенно с учетом того, насколько изнеженны многие львы. Рагнар вообще считал, что если свергнуть Шрама, то львы прайда легко примут нового короля, и надеялся, что такого не допустят львы прайда Фаера. Да и сам конунг не на столько глуп, что бы принимать вызов первого встречного, скорее всего, он бы просто убил идиота или отдал бы приказ гвардейцам.
Кстати, что до гвардии, она состояла исключительно из родни Рагнарека, два его брата и сын. Четыре крепких северных льва, уважающие как Фаера, так и своего командира даже не думали о том, что бы ликвидировать Кровавого.

–→ Пустошь

Отредактировано Рагнарек (28 Сен 2014 20:45:40)

Сложно сказать, осознает ли живое существо что-то до своего появления на свет, до того, как отделится от материнской плоти, сделает первый вдох, издаст первый крик, откроет глаза... Нет, глаза это слишком много. Сначала было тепло и мокро. Он словно плавал в невесомости, в темноте космоса, который правда не был холодным и бесконечным - для него пространство имело весьма ограниченные формы, которые по мере его роста становились все меньше и меньше. пока он не оказался буквально заперт в узком тесном пространстве, с кем то еще, чуть ли не задыхаясь от тесноты. Ну, конечно нет, не задыхаясь, потому как он не дышал, хоть сердце его билось, и не ел, хотя никогда не испытывал голода, и не осознавал себя, хотя какие-то ощущения ему передавались и он уже тогда бессистемно шевелил лапками внутри ее живота.
Однако, в один прекрасный миг все изменилось и тесное пространство, ранее такое уютное, хоть и весьма узкое для подросшего тельца стало меняться. Казалось в его обители образовалось течение, которое подхватило оба тельца и потянуло куда-то к выходу. Он конечно не знал, что это выход... хотя нет, скорее переход, переход в другую реальность, где его ждет... впрочем об этом позже. Позже потому что голова его уперлась в первое препятствие, которое ему пришлось преодолеть под натугой мышц матери и ее истошный вопль: - Хазира!!! - от которого весьма крупного размера львица чуть  было не подпрыгнула до потолка пещеры. Сам малыш этого не знал, хотя событие имело место быть. Итак, последняя преграда была прорвана, и перепачканный кровью и слизью комок плоти плюхнулся на холодный камень пещеры. по сути в его сознании ничего не изменилось - он все так же замерев лежал на камне, связанный с ней пуповиной и еще не открыв глазки, и даже не вдохнув воздуха. Однако, так продолжалось лишь доли секунда, после чего как ни странно свое взял холод. Он жадной лапой прикоснулся к нежному животику малыша, который безуспешно попытался укрыться от этой для него казалось бы страшной напасти, начав шевелить лапками и запищав.
А чего собственно ему оставалось делать? Мерзкое чувство навевало первые детские страхи и требовало спасения, спасения любым способом и тогда откуда то из подсознания явилась мысль о том как звать на помощь. Он толком еще не понимал зачем надрывается во все горло, медленно загребая лапками и ползя к левой лапе Пат, когда сверху на него свалилось еще что-то тяжелое, липкое, теплое и тут же укатилось куда-то в сторону, только для того чтоб тоже огласить пространство вокруг мольбой о помощи. 
Как бы это ни было для него странно, хотя в реальности весьма логично, помощь пришла практически сразу же. Теплый и шершавый язык заботливой матери прошелся по его спине, забирая остатки влаги и в какой-то мере спасая от холода. Вот так собственно и появился на свет один из отпрысков Брена, о чем последний если и догадывался, то знать наверняка пока что не мог. А отпрыск тем временем, отползал от своего братца все норовя уткнуться лбом в правую лапу матери, словно это было его основной целью и задачей всей жизни.

Негромкий вздох совсем рядом привлек внимание Мисавы, заставив матерую лениво приоткрыть глаза. Рядом с ней маячила рожа Рагнарека, и тот, похоже, был доволен и собой, и всем происходящим. Как и Мисава, он любил маленьких львят. Пусть даже в этот раз они не родные ему.
— Так, я лично дважды видел, как ты рожаешь, и я не могу сказать что это зрелище мне сильно понравилось, — негромко проговорил самец, подойдя близко, но все же не вплотную, так, что у раздраженной родами самки не возникло желания треснуть нахальному самцу по морде, — но, тем не менее, если вам обоим будет нужна помощь... Ну, там, незнаю, убить кого немедля, наорать или еще что, позовите, я буду рядом. Угу?
— Сама справлюсь, я умею, — буркнула львица таким тоном, будто собралась наорать и убить немедля, причем самого Рагнарека; хотя морда у нее была вполне довольная. Впрочем, она все-таки фыркнула вслед уходящему льву. Рядом он будет, как же. Обжегшись на этом однажды, Мисава ни на минуту не поверила Рагнару и теперь. Какой бы ни была причина, он ушел однажды, и потому она привычно рассчитывала лишь на себя одну.
И все-таки его обещание защиты было ей приятно. Даже самой сильной львице приятно хоть на миг представить себя слабой и нежной.
Так, помечтали, и хватит. Новая схватка очень вовремя напомнила матерой о том, где она и что делает. Оставалось уже недолго. Рядом беспокойно возилась Пат — глаза как два блюдца, движения суетливые. Со вздохом Мисава отвернулась от полукровки, но все равно ощущала боком, как та дергается при каждой новой схватке, поворачивается, пытаясь найти положение поудобнее, чтобы было не так больно... Только все это бесполезно. Но ничего, скоро все закончится. Боль уйдет, на смену ей придет удовольствие — да, кормить детенышей львицам очень приятно, иначе, пожалуй, половина мамашек бросали бы это дело на полпути.
Утешительный монолог не был произнесен вслух. Матерая, конечно, по-своему сочувствовала пятнистой, для которой все было внове, но не видела смысла в успокаивающих словах. Она ведь не дергается и не паникует, так почему бы и этой щуплой самочке не взять с нее пример?
Но Пат, похоже, больше нравилось брать пример с Птолемея. Во всяком случае, заорала она ничуть не хуже, хоть и очень пискляво, так что матерой, как раз в этот момент переживавшей особо болезненную потугу, захотелось ткнуть свою соседку рожей в каменный пол.
К счастью, все очень быстро кончилось. Для обеих самок. Перестав голосить, полукровка наконец-то обнаружила, что процесс родов почти уже закончился, и теперь рядом с ней копошились два детеныша, которых она довольно умело вылизывала.
На фоне всего этого роды самой Мисавы прошли незаметно. Ну, для кого и незаметно, а для кого довольно-таки болезненно, но львица сдерживала стоны, глубоко и размеренно дыша сквозь стиснутые зубы, лишь иногда негромко порыкивая. Львята были относительно некрупными... прежде они были куда крупнее. Должно быть, это был последний ее помет. Если очень повезет, она сможет зачать еще однажды, но возраст неумолимо брал свое.
Когда все закончилось, матерая окинула детенышей горделивым взглядом. Трое... из которых лишь один серым, как и отец. Два остальных львенка были рыжими или бурыми — сейчас, пока их влажная шерсть еще не высохла, было трудно об этом судить.
Вот теперь Мисава наконец-то повернулась к Пат, лапой сгребла своих львят, расположив их таким образом, что все пятеро новорожденных оказались между двумя львицами. Полукровки, уже вылизанные, распушились и казались намного крупнее, так что матерая принялась поспешно исправлять это, облизывая собственных львят. Они были совсем разные... Этот, рыжий, мог бы сойти за братца того, что родился у Пат — у него такая же рыжеватая шкурка, да и размеры один в один. Серый львенок оказался единственной самочкой в помете, и матерая неожиданно нежно лизнула ее розовый носик, очищая его от слизи и помогая малышке задышать свободно.
Третий львенок был темнее своего брата, но все же сходство угадывалось. Впрочем, стоило ли говорить о сходстве? Сморщенные слепые мордочки все одинаковы в первые дни жизни. Лишь потом, когда они откроют глаза и станут лопоухими, Мисава будет с удивлением, будто каждый раз заново, узнавать в них собственные черты.
Наверно, теперь Пат, совершенно измученную процессом родов, следовало похвалить и сказать ей, какая она молодец, что справилась, но матерая лишь спокойно кивнула полукровке, открывая пасть лишь для того, чтобы еще раз придирчиво лизнуть кого-нибудь из львят, поправляя встрепавшуюся шерсть.

Начало игры, рождение.

Идеальное умиротворение царило там, где какое-то негаданное время находился Северин в компании своего брата и сестры. Мир этот был тёплый, не знающий не голода, не жажды, не нарушения идеального спокойствия внутри. Лишь только изредка малыши соприкасались, толкая друг друга то лапками, то головами, то другими частями тела, а периодически и вовсе пинали свою маму изнутри, не понимая этого. Мир их был лишён зрительного восприятия, но голоса до них доходили. Было трудно представить, что есть эти голоса, когда львята ещё и не узнали, как выглядят живые существа, однако один из тех голосов, который доходил до них ежедневно, Северин запомнил и научился отличать от всех тех остальных. То был голос родной матери, который уже на этом этапе жизни стал залогом спокойствия и ощущения безопасности. Наверное, так всегда и бывает.
Ничто не предвещало никаких изменений во внутриутробном существовании сиблинга, покуда они, собственно, не родились. Процесс напряжения и сужения пространства вокруг прошёл для малышей достаточно спокойно, а тот факт, что после они оказались вне матери на ровной поверхности, был ещё лучше. Нельзя сказать, что процесс деторождения оказался столь же приятен для их матери, пусть и львята едва ли уже понимали всю болезненность этого дела. Но стоит отдать Мисаве должное: опыт за плечами самки и уверенность в верности своих действий сделали её прекрасной матерью от начала родов. Держалась хищница молодцом: не то, что соседняя роженица, которая взвыла одиноким шакалом, испугав этим по крайней мере Северина.
Но всё это не имеет особой важности в жизни Северина, кстати, поскольку тот только что родился.
Громкий, пронзительный и, быть может, не самый приятный для постороннего слуха писк новорождённого котёнка, то бишь одного из, проинформировал всех тех, кто присутствовал в данный момент в пещере за водопадом о том, что ещё один новый житель Саванны вышел из материнского утроба на свет белый. Крик этот был настойчивый, так и требующий к себе внимание и еды, который не утих, даже когда материнский шершавый язык прошёлся по его шерсти, убирая не самую приятную слизь и очищая от неё жизненно важные органы малыша, чтобы тот мог беспрепятственно дышать. После этого малыш ещё громче разразился писком-мяуконьем: ему были приятны прикосновения матери, и он не хотел, чтобы они прекращались из-за всего-то того, что кто-то ещё их ожидает, но быстро нашёл себе другое занятие: его маленький приоткрытый ротик инстинктивно потянулся к материнскому брюху, но ухватился, кажется, за ей лапу, толком не понимая, что ему нужно было найти и что он нашёл, поэтому Северин лишь неумело пососал складочку шкуры, которую он ухватил у основания материнской передней лапы, и тут же отпустил, тыкаясь слепой мордочкой в это же место, явно желая там что-то найти, но пока безуспешно. Малыш был голоден, но слишком поспешен в своих поисках и пока что неумел, чтобы без помощи со стороны найти материнский сосок и в первый раз насытиться. Новорождённый Северин продолжал издавать громкие звуки, привлекая к себе внимания и ожидая еды прямо во рту.

Он благодарил ее! У Аcии сердце забилось быстрее, и она, воспылав от счастья, искренне улыбнулась, совсем забыв и про Малекита, который видимо, ушел в себя, раздумывая над словами, сказанными ею, и про Шантэ, что находилась где-то рядом. Сейчас львице было не до них. Она уже и забыла время, когда ее благодарили так искренне, как это сейчас сделал Птолемей. Хотя нет, благодарили, конечно же, бывало еще и с большим жаром, но только она все время принимала эту благодарность как-то странно, будто бы это была и не ее заслуга, будто она должна передать эти слова кому-то другому, более стоящему. Но вот сейчас, слушая его, она понимала, что все сказанное для нее. Только для нее.
    А Птолемей тем временем пустился в долгий рассказ о том, что какая-то неведомая болезнь подкосила его и он доживает последние дни своей жизни. Слушая его, Асия стала осторожно поглаживать льва по гриве лапой, стараясь утешить. Что сказать, когда он в таком депрессивном настроении, что не верит в саму жизнь?  Львица этого не знала, а потому предпочла пока что молчать, искренне веря, что все это выдумки, и вскоре Птолемей поправится. А он тем временем замолчал и среди молчания подал голос Малекит. Асия слышала, как дрожит его голосок, когда львенок говорил о своем брате и о том, что не знает что такое душа. А что есть душа? Как ему объяснить, от чего Птолемея бросила Хазира. Что такое любовь? А что такое секс? Ему, конечно, еще рано все это знать, но как ни крути, с самого начала жизни Малекит уже знал, что такое любовь. Любовь матери. Странно только что раньше он не задавал ей таких вопросов, не спрашивал, от чего иногда так сильно щемит грудь, почему сами собой наворачиваются на глаза от обиды слезы и от чего внутри болит, даже если не ударялся грудью? Как же ему ответить на вопрос, на который ответ не знала она сама? Что-ж, наверно детство его было беззаботным и радостным, раз он никогда не думал о своей душе.
- Душа, это… - «что Асия, что???» - она запнулась, посмотрев на львенка, который явно ждал ответа. И наверно сильно расстроится, что тетя Асия не сказала ему… хотя какая она к черту тетя? Наверняка, он, как и все остальные просто не замечал ее, играя со своим братом, и хорошо еще за чужую не принял, а признал по запаху, а то было бы криков. От  этой мысли Асии самой стало горько и ей захотелось так же как львенок уткнуться в гриву Птолемею и заплакать. Заплакать и рассказать про все-все-все. Про то, как она устала, как она одинока, и как иногда сама нуждается в ласке, защите и внимании. Прежде всего, во внимании. Ведь этого у нее никогда не было. Она уже хотела было продолжить, но Птолемей оборвал ее, снова заговорив, а она не решилась его прерывать. Не решилась, как всегда.
- Асия, я был бы очень счастлив, если бы ты постаралась поддержать меня пока...
     Вот оно. Все остальные слова вдруг стали не важны, не более чем опавшие листья под лапами, сухая трава в саванне, вода, что с шумом проносилась сейчас мимо них, сверху вниз и устремлялась куда-то в даль быстрым потоком. Все слова это просто шум. Он попросил ее остаться с ним, и это было важно. Мир сжимался в ее мозгу до этой единственной фразы, и теперь она могла изменить все, просто сказав одно слово: да. Всего два звука. Странно связанных друг с другом, по сути обозначающие согласие, но сейчас для нее, и  только для нее, открывающие новый мир. Совершенно другой, красочный, наполненный другими словами, запахами, образами. Вроде тот же мир, но совершенно другой.
     У Птолемея что-то спрашивал Малекит, а Асия замерла. Слегка приоткрыв пасть и дернув нижней губой, будто немая, не в силах выдавить из себя два звука и с ужасом понимая, что момент уходит, и что сейчас он встанет, найдет какое-нибудь дело, или к нему подойдет кто-то другой и отвлечет его от нее, и тогда... Текли секунды, как смола из глубокой царапины на дереве, оставленной острыми когтями. И казалось, он нанес эту рану, и теперь через нее утекало ее будущее, а она смотрела на свою судьбу, не в силах сделать ну хоть что-нибудь. Просто сказать: да. Так сложно, но она попыталась.
- Д… да. – чуть было не задохнувшись выдавила она себе под нос, придвигаясь ближе, и стыдясь, что Малекит сейчас видит эти нелепые потуги взрослой львицы, которая в признаниях льву ведет себе хуже новорожденной малышки. От этого у нее загривок встал дыбом, и она, ткнувшись носом в его гриву, попробовала еще раз. Казалось, его запах, такой знакомый и родной, придал ей сил: - Да. Да! – повторила она еще раз, громче, увереннее и все еще не веря, что она сделала это сама: - Я конечно останусь с тобой, до самого конца… - наконец, с облегчением объявила она, уронив свою голову в его густую гриву и закрыв глаза. Слушая, как бьется сердце, она подумала, что еще чуть-чуть и ее душа покинула бы тело… Душа! Господи, как она могла забыть о Малеките? Асия тут же подняла голову, а затем села, отыскав взглядом львенка. Выглядел он совсем не веселым, и казалось, вот-вот сам разрыдается, как и Птолемей.
- Ах, Малекит, ты почти что прав. Душа одухотворяет тело, как Ахею наполняет наш мир, так и душа наполняет твое тело, сама оставаясь невидимой. Когда с тобой происходят неприятные вещи, которые расстраивают тебя, душа болит, и тебе хочется плакать. – Асия вздохнула, сделав паузу в своем монологе, и задумавшись о том, как бы попонятнее объяснить львенку, о чем все же она говорит. А сказать надо так много: - Мы грустим, когда кто-то уходит, покидает нас. И не обязательно это может быть смерть. Иногда это может быть расстояние, иногда чувства. Представь, как бы ты себя чувствовал, если бы твой брат перестал считать тебя своим братом? С Птолемеем произошло что-то похожее. – закончила Асия и тяжело вздохнув снова опустилась рядом со львом, положив голову ему на загривок. Чувствуя через гриву его тепло, она прикрыла глаза. Никогда еще за долгие годы ей не было так спокойно и хорошо.

— Начало —

Пока еще не рожденная крошка беспечно спала, пребывая в своем тесном, теплом мирке, внутри маминого гладкого живота, спокойно насыщаясь питательными веществами поступающими через пуповину, и совершенно не собиралась покидать свое привычное ей убежище, но против воли природы этот комок шерсти был лишь каплей в океане,так что ничего Аморси с этим поделать не могла - пора вылезать. Их было мало,  и места достаточно, так что отсутствие одного из братьев, кроха даже не заметила. Однако что действительно сложно было игнорировать, так это то, как сильно начали сжиматься стенки ее скромного "домика".  Пришлось все-таки проснуться и в испуге засучить маленькими, толстыми лапками внутри пузыря, словно стараясь избавиться от того, что ее так нещадно пихает, заставляя покинуть насиженное, уютное местечко. Ну все старания просто не принесли никакого толку, и львенок лишь каким то чудом не повредил оболочку околоплодного пузыря своими такими дерганиями. Амо легко и плавно прошла по проложенному старшим братом "пути", и с характерным влажным звуком, шлепнулась у задних лап Мисавы, скрючившись и в ужасе замерев, напоминая крупный, серый боб. Или фасолинку, покрытую аналогичным рисунком блеклых полосок и пятен... Эта самая "фасолинка" не предпринимала никаких попыток высвободиться из плена оболочки ровно до тех пор, пока не поняла, что ей срочно надо сделать вдох... Дернувшись еще раз, всеми четырьмя лапами, Аморси благополучно разорвала пленку... и пожалела об этом. Все таки пол пещеры был до ужаса холодный, а она мокрая, в полосатую спинку задувал ветер, кто-то бубнил рядом, а кто-то и вовсе истошно орал... короче лучше было пожалуй оставаться там. Но прошлого не воротишь, придется осваивать этот суровый, странный мир. Привыкать к нему. Рядом, в аналогичной луже копошился бурый ком, который кроха отодвинула от себя, освободив немного места, задними лапами, слабо лягнув братишку на манер кенгуру.  Пока она сосредоточенно молчала, раскрывая розовую пасть, елозя приплюснутой, усатой физиономией по полу и пуская из ноздрей прозрачные пузыри... А затем распахнула ротик пошире, вывалив лопатообразный язык, громко чихнув, избавившись от остатков лишней влаги в носоглотке. Аморси не пищала... она коротко мычала, приподняв лобастую голову и раскачиваясь из стороны в сторону, не спеша особо повиноваться голоду и искать сосок прямо сразу. Широкая лапа взрослой львицы подхватила ее, вместе с еще двумя мохнатыми кульками перемещая малышню к соседним новорожденным котятам. Аморси не оценила такое соседство, настойчиво устремившись ближе к знакомому, материнскому теплу, но ее притормозил язык Мисавы, смачно облизавший розовоносую, круглую моську дочери. Неразборчиво пискнув, кроха послушно замерла, дожидаясь когда наждачный "шлагбаум" даст проползти эти несчастные сантиметры до слегка облысевшего брюха матерой. Молчаливо ткнувшись в темный мех, Аморси шумно вздохнула, отворачивая  мордочку от молочных сосков, сонно замерев, как неживая, в отличии от быстро причмокивающего Северина рядом, довольно уминающего лапками тело Мисавы.

–→ Склоны гор.

Последнию часть пути лев преодолевал уже почти бегом, и, легко перепрыгнув водопад в удивление замер по центру пещеры. Во первых, он едва не споткнулся о Птолемея и самку, которая лежала около него. При этом вечно унылый лев был еще более унылый, чем обычно. Потом лев заметил двух, черт подери, ДВУХ, только что родивших самок, что было еще страшнее. Устроили тут роддом, понимаешь... Хм... Любопытно, вот как тут столько детей влезает то? И как они узнают, что пора наружу? На свет ползут, не иначе... - Лев осторожно приблизился, крайне приветливо улыбнулся и, посмотрев на котят, тихо сказал: - Фух. Они слишком милые, что бы быть детьми Рагнарека. Любопытно, кто папа? Ну или, хотя бы, я его знаю? - С этими словами лев развернулся и приблизися к шакалу, тихо объяснив ему, что он конкретно от него хочет. Шакал, услышав шепот короля, удивленно посмотрел на него, радостно кивнул и смылся из пещеры, на ходу радостно протявкав.
Потом лев с некоторым облегчением вздохнул, уселся на своем любимом месте, а потом пересел поближе к Акере.
- Знаешь, мне все таки интересно, а где ты была? - Голос льва был спокойным, а взгляд вполне себе мягким. Он больше не любил мать своих детей, ему было слишком больно от того. что она смылась просто так. Смылась, когда было очень тяжело.. Нет, лев оставлял мать своего ребенка один раз, и один раз оставил саму Акеру. Но в пером случае у него практически не было выбора, а во втором... Во втором случае он вернулся. Вернулся, как только смог, к тому же, он был почти всегда рядом. И предупредил об этом... Воспоминания заставаили вспомнить и о первом сыне, о белом Эрроу, и это было уже совсем больно. Лев чуть поник, борясь с внутренним желанием кого ни будь ударить, убить а потом сожрать. Дабы не наделать бед, лев с улыбкой начал смотерть на свою дочку, которая тусила около Птолемея.
- Шантэ... - Тихо произнес конунг, даже не надеясь на то, что он будет услышан хоть кем то.

Отредактировано Фаер (13 Окт 2014 14:55:10)

Какое это было облегчение... Просто невероятное облегчение. Тот, кто никогда не рожал, никогда не поймет, как это бывает, когда после долгого периода, в течение которого твое тело кажется тебе тяжелым и неповоротливым, внутри образовывается блаженная пустота. Собственный живот теперь казался Пат каким-то чужим. Слишком уж он был легким, хотя подтянутым его теперь уже не назовешь.
— Они… милые, — с каким-то сомнением в голосе наконец проговорила Хазира, и только теперь полукровка, все это время увлеченно вылизывавшая котят, вскинула голову, чтобы взглянуть на подругу.
Конечно, львица ведь не рожала... Кажется. Во всяком случае, пятнистая не помнила, чтобы та упоминала о собственных львятах. Немудрено, если новорожденные казались ей по меньшей мере страшненькими. Но для Пат, конечно, они были самыми лучшими... Вот и ушки у одного из львят были острые, совсем как у их отца. Хотя при воспоминании о Брене полукровка непроизвольно поморщилась. Она уже успела соскучиться по самцу, и тот факт, что он наверняка не испытывает в ее адрес ничего подобного, принять было довольно болезненно.
Львята тем временем отчаянно старались нащупать соски, недовольно пища и меся ее живот лапами. Как пятнистая ни старалась подвинуться таким образом, чтобы ему было удобно, малыши лишь недовольно пищали. Пятнистая отчаянно взглянула на Мисаву — вот у той все было в образцовом порядке. Львицы лежали на боку животами друг к другу, и взгляду полукровки открывался рядок разномастных шкурок. По меньшей мере один из львят уже жадно чавкал. Пат невольно отвела взгляд, стесняясь смотреть на влажные от молока и слизи соски матерой самки.
Приближение Фаера немного разрядило обстановку. По крайней мере, львица получила возможность отвернуться от Мисавы, чтобы взглянуть на короля. Правда, ей было все же немного обидно: какой-то пришлой самке Фаер уделил куда больше внимания, тепло поприветствовав ее и даже пошутив. Впрочем, судя по разговорам, Мисаву хорошо знали и Фаер, и Рагнарек, и, что еще удивительнее, относились к сварливой львице довольно тепло.
— Может, я смогу чем-нибудь помочь? — вновь напомнила о себе Хазира.
Неожиданно для себя Пат радостно улыбнулась ей. Присутствие Мисавы придавало ей уверенности в себе, но именно Хазиру она хотела видеть рядом с собой в этот непростой момент.
Сейчас бы водички... Львица тоскливо глянула в сторону выхода, отчаянно желая дойти до водопада и промочить горло. Даже дождевая вода подойдет... Но не просить же Хазиру принести воды в пригоршне. Если только...
— Если только ты сможешь попозже сходить на охоту, — смущенно попросила полукровка, стесняясь вот так вот запросто гнать подругу на охоту, пока она сама будет прохлаждаться в пещере, пусть даже непосредственно после родов, — несрочно...
Она предприняла еще одну героическую попытку приложить львят к соскам, но безуспешно.
— Черт... — шепотом выругалась полукровка, — что же я делаю не так?
Она взглянула в мордочки малышей, стараясь понять, как же ей действовать. Затем, догадавшись, что ей нужен кто-то, кто уже умеет разговаривать, перевела вопрошающий взгляд на Мисаву.