Судя по ровному травянистому ландшафту, простиравшемуся от горизонта до горизонта в какую бы сторону странник ни обращал бдительный взгляд, бескрайняя саванна отнюдь не собиралась в ближайшее время сменяться пустынной или же лесистой областью. Скалы, которые, со слов указавшего ему путь гепарда, уже должны были возникнуть в пределах видимости, также не спешили попадаться ему на глаза; это казалось подозрительным, он ведь никуда не сворачивал. Но, пускай разномастным глазам молодого самца и не за что было зацепиться на открытом просторе, редко нарушаемом разве что невысокой акацией или жиденьким кустарником, лев в угрюмом безмолвии продолжал свой путь, начатый им с полчаса назад, когда в воздухе стала ощутима первая лёгкая прохлада. Покидать укрытие днем – в самый разгар убойного африканского зноя – обросший густой черной шерстью самец попросту ненавидел, и потому по возможности благоразумно избегал выходов под палящее Солнце: ни цвет, ни редкостная длина его шерсти, ни впечатляющая для молодой особи грива не способствовали возникновению тяги к дневным прогулкам. Зато сгущающиеся сумерки и приближение темноты были оптимальным временем для очередной его вылазки.

В данный момент черный бродяга не охотился, равно как и не искал поблизости что-то конкретное (хотя наткнуться на источник воды было бы славно). Просто Сэйтан предпочитал разведать, что представляют собой окрестности и кем они населены до того, как вести семью дальше. Отсутствие свежих меток других львов свидетельствовало о том, что окрестные территории свободны. "Их можно было бы занять..." – размышлял самец на ходу, прикидывая преимущества и недостатки раскинувшейся вокруг него области. Сухая мелкорослая трава мерно шелестела от его осторожных шагов, изредка ломаясь под крупными лапами. Её шорох и непрестанное стрекотание цикад были единственными звуками, которыми говорила округа. – "...да только что-то мало здесь добычи". Засушливость пустующего клочка земли внушала Ночи определенный скепсис. Кот сильно подозревал, что именно в этом немаловажном обстоятельстве и крылась причина отсутствия меток и заманчивых стад тучных антилоп и зебр – а в придачу и общей хилости здешней растительности. "Похоже, что никто не позарился на столь роскошное жилище", – с промелькнувшей на морде ухмылкой заключил для себя Сэйтан, замедляя ход и решая, что делать дальше. Ему думалось, что ни к чему продолжать переть по бескрайнему морю жухлой, порыжелой травы; но перед тем, как вернуться к временному логову его невеликого отряда, он мог свернуть и проверить, не сыщется ли хоть какой-то ручеек севернее или южнее.

Уже намереваясь сменить курс, самец вдруг замер на месте, выпрямившись. Поводом столь резкой остановке явилась перемена ветра, ранее лениво дувшего прямо в усатую морду, не принося ничего интересного. Но стоило направлению слегка измениться, как с очередным дуновением чутья Ночи коснулся слабый, почти что призрачный запах, в котором он сразу опознал, скривившись от неудовольствия, гиенью вонь. Чёрный тотчас застыл, внюхиваясь и пересматривая свои дальнейшие планы на этот вечер. "Н-да… Оказывается, не так уж и безжизненны эти земли". Шерстинки, росшие вдоль хребта напрягшегося льва, тотчас зашевелилась, дыбясь; Сэйтан подставил морду колеблющему волоски гривы ветру и слегка разомкнул челюсти, пробуя воздух на вкус в стремлении хорошенько изучить секреты, хранимые запахом. А ветер пах гиенами, кровью... и снова гиенами. "Значит, здесь обитает клан... Или, скорей, семейство. И сейчас они наверняка пируют свежим мясом", – предположил разведчик. "Непорядок".

Кровавые нотки в воздухе заставляли мысли льва течь строго в определенном ими направлении. Еле уловимый аромат крови травоядного так и искушал рискнуть и тронуться против ветра, чтобы попробовать отобрать у конкурентов их трапезу... Ну, или хотя бы убедиться в невозможности успеха этого предприятия – Сэйтан не исключал такой вероятности. И тем не менее, он сомневался, что гиен окажется достаточно: обычно даже не столь крупного самца хватало с лихвой, чтобы шайка крокут в пяток голов без стычки отказалась от притязаний на добычу. Несколько мгновений черный верзила медлил, но в конечном итоге пробудившийся азарт перевесил осторожность, и Ночь стремительным аллюром припустил на поиски приключений. Тратить силы на бег самцу не хотелось, но и застать к своему приходу загаженные стервятниками голые кости он не собирался.

Спустя несколько минут стремительного хода выцветшая буро-желтоватая трава тут и там стала выглядеть истоптанной, а в воздухе угадывалась прозрачная, слабая взвесь паники травоядных – тот самый тревожащий нервы охотника запах возбуждения и страха, по-видимому, оставшийся от перепуганного стада после охоты гиен. Ночь не стал присматриваться к следам, лишь прибавил скорости, незаметно для самого себя глубже, с наслаждением вдыхая через раздувшиеся ноздри. Непроизвольная усмешка растянула губы и обнажила внушительные клыки, карий и голубой глаза блестели весело и зло – теперь он был чертовски уверен, что цель близка, и нетерпеливая жажда действий переполняла хищника, напружинивая мускулы и бурля в молодой крови. Путеводный запах всё усиливался, приневоливая чуть ли не с надеждой всматриваться в каждый лежащий впереди куст, под которым могла идти пирушка… Должно быть, именно из-за этой своей увлеченности захваченный предвкушением лев оказался застигнут врасплох, когда над ним с громким, резанувшим по ушам клёкотом пронеслась молниеносная тень. Погруженный в сладкие мысли о предстоящем развлечении, громадный хищник коротким скачком шарахнулся в сторону и даже пригнулся, мало не вжавшись в землю, когда от близкого удара широких крыльев всколыхнулась его тяжелая грива... Да уж, настолько внезапное нападение кого угодно вынудило бы вмиг позабыть и о манящей цели, и о недобрых намерениях. Придя в себя, разноглазый вскинул морду к наливающемуся мрачной синевой багровому небу, откуда была совершена нежданная атака – и потому успел заметить тёмный птичий силуэт впечатляющих размеров, уходящий вверх. Тихий рык раздражения вырвался у исполинского кота, когда, заложив крутой вираж, крылатый изверг пошел на второй заход. Попятившись парой шагов к стволу акации, чтобы хоть немного сократить нападавшему простор для маневра, Ночь приготовился перехватить запредельно наглого орла на лету... Однако, к его удивлению, новой атаки так и не последовало – плавно изменив положение своего тела в воздухе, птица замедлила пике несколькими ударами крыльев так, что завершившая снижение грациозная посадка на одну из ветвей выглядела почти медлительной.

– Какого шакала тебе нужно, цесарка? – прорычал Сэйтан, лязгая клыками, стоя с задранной вверх головой и едва держа в узде рвущееся наружу негодование. Хвост разъяренного самца так и метался из стороны в сторону, выдавая подергиванием кое-как скрываемое бешенство. По его мнению, с дерзкого (даже граничащего с откровенно самоубийственным) поведения наглой пернатой твари напрашивались два простых вывода: либо та развлекалась, задирая, возможно, самого здоровенного льва, которого только смогла для этого отыскать, либо у неё имелось какое-то дело к нему. А налет, надо полагать, был безотказным способом привлечь его внимание. "Даже беркуты не так глупы, чтобы нападать на львов", – напомнил себе черный, призывая на помощь всё имевшееся в его распоряжении хладнокровие. В ожидании ответа он не переставал прожигать устроившуюся на ветке птицу ледяным взглядом. Как ни бесил его этот факт, а взглядометательство было единственным, что он мог сделать с пребывающим в полной безопасности орлом; желания кипящего от злости льва так обидно разошлись с возможностями… Но вместе с тем Ночь сознавал, что, в общем-то, не так уж ему и мечтается выяснить отношения с беркутом. Положим, бьющихся в шее вен такая тварь льву-самцу с первой попытки не расклюёт. Но вот проверять успешность второй и третьей попыток, или рисковать целостностью зрения ради скудного ужина из птицы ему как-то не улыбалось. Особенно с учетом того, что его ждут сиблинги… а ещё ждет не дождется свора гиен с тушей антилопы и заманчивой перспективой хоть какого-то веселья.

– Что ты вообще делаешь здесь? – Сэйтан тихо фыркнул, продолжая пристально следить за молчащим орлом. Улегшийся гнев больше не туманил ему рассудок, и лишь теперь бродяга сумел припомнить одну небольшую деталь: беркуты не селились в жарких саваннах. Если этот небесный охотник и был исключением, то весьма и весьма странным.

Пауза затягивалась.

– Просто пролетал мимо. – Наконец, не без ехидцы отозвалась птица, склонив золотистую голову набок и смешливо озирая четвероногого с высоты своей ветки. Голос орла пронизывала неприкрытая горделивость, в каждом слове чувствовалась снисходительное отношение беркута к собеседнику, неспособному достать его в небе или же на дереве и растерзать. – Не думаю, что тебя касаются мои дела. Но вот о туше, которую глодают во-о-он там несколько гиен… – он указал коротким взмахом украшенного белесым пятном крыла в сторону реденьких кустов, от которых их сейчас отделяла не более чем пара сотен шагов, – … так не скажешь. Позволь спросить, как ты смотришь на то, чтобы нам её, хмм… Скажем, совместно реквизировать и разделить? – Сделав небольшую паузу, он с отчетливо слышимой насмешкой прибавил, – Мой нелетучий друг.

– Идёт, – Только и бросил черный на его самодовольную тираду. Рассчитывал на то летун, или же нет, но разведчик без малейшей внешней реакции проглотил издевки в его речах; они задели его гордость лишь вскользь, уж слишком хорошо для приступов смехотворной ярости он помнил о своем долге перед теми, кто следует за ним. После предложения беркута Сэйтан не видел нужды тратить время на разговоры и раздумья и, возвращаясь к прежнему курсу, порывисто зашагал к зарослям, где и укрывались со своей сегодняшней добычей гиены. Много мяса птица не сожрет, а поддержка грозного воздушного хищника может оказаться нелишней в случае, если пятнистые не захотят без драки расстаться с добычей… Да и не стоит исключать вероятности, что вид на редкость крупного льва-самца с не маленьким беркутом на подхвате покажется гиенам убедительнее, чем просто вид редкостно крупного льва-самца. Как ни крути, а инициатива орла сотрудничать приходилась на лапу им обоим.

Спустя несколько мгновений за спиной кота послышались удары мощных крыльев и громкий шелест перьев взлетающей птицы. Несмотря на подпорченный имевшим место с минуту назад недоразумением настрой, на продолговатой морде черного льва вновь красовалась многообещающая лыба, которая не сулила ничего хорошего крокутам. С каждым шагом походка бродяги ускорялась, и вскоре он перешел на бег, не скрывая своего присутствия. Его устраивало, что гиены, чьё торопливое чавканье он слышал, тоже в курсе его приближения – если только у них не слишком громко трещит за ушами. Взяв влево, Ночь на полной скорости обогнул кусты и с раскатистым, низким рыком затормозил перед группой гиен, остановившись не более чем в паре метров и нависнув над ними черной косматой стеной. Ну, разве что даже у самых несокрушимых стен не бывает острых зубов, вооруженных черными крючьями лап и крепких мышц, что перекатываются под лоснящейся шерстью. Слов, чтобы выразить намерение прогнать крокут от их добычи, оскаленному самцу не требовалось – с этим отлично справлялись его угрожающий внешний вид и не менее красноречивый глубокий потрескивающий рокот, вырывающийся из приоткрытой алой пасти.

Краем уха Сэйтан уловил раздавшийся где-то в темнеющей закатной вышине – поверх его рыка и ворчания изготовившихся оборонять своё гиен – орлиный клёкот.

"А пятнистые меня всё-таки не ждали". Обнаружив это, чёрный лев сильнее обнажил клыки в широкой усмешке, что исказила его морду жутковатой гримасой мрачного торжества. Было дьявольски весело наблюдать то, как подтверждались его подозрения: облепившие тушу гиены (а большая их часть была совсем молода) упустили приближение более крупного хищника – лишь несколько крокут встретили его стоя, настороженные и готовые в случае чего заняться обороной добытой ими канны. "Разве так положено встречать того, кто отнимает у тебя пищу?" – это одновременно забавляло Ночь и разочаровывало. Самца никоим образом не огорчал тот факт, что они не бросились всем скопом наутек от одного лишь его вида; чёрный явился даже не столько ради мяса, сколько ради веселья, которое обещала славная драка. Азарт, риск, ощущение триумфа – вот что расцвечивало пыльную жизнь безземельного бродяги в яркие багряные оттенки… Нет, в этих вещах заключалась суть лучшей её части. "Так даже лучше. За этим я и пришел".

Рык громовыми раскатами наполнил окрестности, лишая пятящихся и отступающих к кустам крокут отваги. Почти все они поджали куцые хвосты, готовые в любой миг поддаться панике и разбежаться в стороны, и Сэйтан, намеревавшийся атаковать, дал себе мгновение оценивающе оглядеть немногочисленных защитниц аппетитно пахнущей туши (и насладиться произведённым эффектом). Самая массивная из них, рыжая в бурых пятнах самка, представлялась льву не слишком угрожающей. Гиена, в свою очередь, сумрачно наблюдала за ним, не рыча и даже не оскаливая зубов, поэтому он не замедлил перевести поблескивающий нетерпением взгляд на стоящую слева от неё крокуту почти таких же внушительных размеров. Тем более, что та сама притягивала к себе внимание, ворча, угрожающе демонстрируя усеивающий челюсти желтоватый частокол, и казалась готовой вот-вот сорваться с места, атакуя его... Но именно рыжая, не моргнув глазом, набросилась на чёрного первой – это беззвучное и неудержимое нападение стало для гулко рычащего самца совершенной неожиданностью. Завидев краем глаза движение, молодой лев успел лишь понять, куда целит самка; он понял и то, что не успеет уйти от укуса, и только приподнял переднюю лапу, чтобы попытаться сразу же отшвырнуть гиену мощной оплеухой, но отделаться без царапин ему, вероятнее всего, не удалось бы. Спасла его глотку лишь удача, по воле которой в последний момент матриарх промахнулась и с высоким негодующим взрёвыванием ринулась прыжком уже вбок, подальше ото льва, тотчас припав на лапу, будто повредила ту и мучается от боли. Но не успел Ночь испытать облегчение, как боковое зрение предупредило его о новой угрозе.

Ринувшуюся на него вторую гиену чёрный верзила заметил вовремя. Коротким прыжком ускользнув в сторону, он без особого труда увернулся от её челюстей – к счастью, на реакцию самец не жаловался, и размеры пока что не делали его грузным или неповоротливым. Вспахав выпущенными когтями ссохшуюся почву, Ночь развернулся к подобравшейся вплотную к нему крокуте и скачком рванулся вперед, рассчитывая схватить нападавшую за шею одним коротким, быстрым выпадом. Сейчас, когда чутье требовало вида, вкуса и запаха гиеньей крови, а его собственная пульсировала в висках, ему ничего не хотелось так же страстно, как погрузить клыки в плоть гиены и рвануть, попросту разворотив ей шею, а для надежности еще и обрушить тумак на спину, переломив той хребет. Чувствуя себя слишком возбужденным и даже довольным завязавшейся стычкой для подобных размышлений, Сэйтан не задумывался всерьёз о стратегии и тактике боя, но где-то в глубине его сознания всё же промелькнула полуоформленная мысль о том, что главное – это покончить с матриархом и старшими крупными самками прежде, чем оправится от наведенного им переполоха и вмешается в свалку остальная часть пятнистой семейки.

Одновременно с тем, как черный с распахнутой пастью накинулся на противницу, с противоположной стороны на неё с уже знакомым ему клёкотом молниеносно спикировал орел. Следить за действиями "напарника" льву мешала упавшая на глаза челка, но и не зная, что именно на уме у громадной птицы, он приветствовал поддержку с воздуха злорадным приглушенным рыком – что бы та собой ни представляла. А меж тем, у взиравшего на завязку драки с высоты полусотни метров орла имелся свой план действий. Хайвинд нацелился впиться когтями в бок гиены и, балансируя на той взмахами широченных крыльев, хорошенько "приласкать" её пониже челюсти клювом. Что-что, а как добраться до яремной вены (а при небольшом везении – и до залегающей чуть глубже сонной артерии) он знал, умел и практиковал.

Чувство времени покинуло Сэйтана, как обыкновенно бывало с ним в разгар драки. С глубоким ликующим урчанием он намертво свел челюсти на шее гиены, разрывая зубами плоть той, а затем, не медля, сделал усилие, резко и быстро мотнув головой в сторону. Тёплая алая влага, вкус которой он успел ощутить, свободно брызнула из раны в его морду тот миг, когда мясо с влажным треском отделилось от мяса. Та же влага сочилась из куска гиенятины по его губам и языку, капая с подбородка, затекая вглубь пасти. Пронизанный предсмертной мукой визг пятнистой хищницы ласкал слух бродяги, который выплюнул зажатый в зубах кусок, не прекращая угрожающе урчать – но теперь в его голосе звучали не только вызов и желание вселить в гиен страх, но и искреннее удовольствие от происходящего. Пожалуй, последнее преобладало.

Именно в драках, в короткие летящие моменты убийства чёрный чувствовал себя живым как никогда – даже азарт охоты не мог сравниться с тёмным кайфом, приходящим к нему при виде умирающей жертвы, и не каждые минуты страсти могли его произойти.

Гиена была здоровой и сильной – ну, до встречи с ним – и она всё ещё жила, даже удерживалась стоя на подкашивающихся лапах несмотря на кровопотерю, боль и вес взмахивающего крыльями беркута на её спине. Пьяный от первой крови этого вечера молодой лев не смог отказать себе в удовольствии лицезрения её конвульсий: их не придется долго ждать. "Нужно следить за остальной сворой..." – эта смутная мысль всплыла из глубины его рассудка, перешедшего в какое-то тупое, полуинстинктивное, но подвижное и стремительно реагирующее на любую мелочь состояние, и она отвлекала Ночь от созерцания агонии его жертвы... И всего лишь мгновение спустя чёрный убедился в её правоте. Острая, хотя и вполне терпимая, боль от укуса ожгла его правую лапу между ступней и локтем, ровно посередине предплечья. И это ощущение моментально подменило упоение гневом: самец взревел больше от ярости, чем от неожиданности, разворачиваясь и нанося удар, почти не заметив хлопка крыльев над собственной головой и игнорируя прозвучавший окрик. Взмах его укушенной лапы был слепым, но весьма стремительным, не говоря уж о том, что лев вложил в него немало силы и ярости. С учётом того, что гиена подобралась к нему вплотную, у Сэйтана были немалые шансы попасть по ней не глядя хотя бы вскользь – будь то череп или морда осмелевшей, в отличие от своей родни, крокуты. Лишь после этой атаки рычащий и оскаленный зверь обернулся всем телом, чтобы встретиться с новым противником, что называется, нос к носу... Нависнуть над ним рослой непроницаемой тенью, точнее. Предвестником опускающихся на саванну сумерек или воплощением Смерти. Противником оказалась уже виденная им матёрая самка, та, которую Ночь имел глупость недооценить с самого начала, и которая едва не добралась до его горла; взвесив эти сведения, Сэйтан счел, что основной мишенью для него является именно она. "Достаточно прикончить матриарха – и остальные с поджатыми хвостами бросятся наутёк, да если и не бросятся, рядом с ней они – ничто". А ему – и его семье – останется почти что целая, свежая туша канны, наполняюшая воздух свои ароматом. Клокочущая в широкой груди самца ярость улеглась при этом воспоминании, вновь позволяя ему мыслить трезво.

В отличие от него, беркут действовал отнюдь не вслепую. Взмывая невысоко в воздух со спины старшей дочери рыжей самки в момент падения той, он прекрасно видел всё: и гиен, парализованных ужасом кровавой и мгновенной гибели одной из сильнейших самок клана, только что готовой биться и побеждать и подбирающуюся к разгоряченному боем льву рыжую крокуту. Отделившегося от группы запуганных сородичей самец помельче также не ускользнул от его взгляда, и Хайвинд не преминул оповестить от этом союзника.

– Не хлопай ушами, кот! – разъяренный невнимательностью оного кота, орёл ударил крыльями. Одновременно со взмахом лапы черного он нырнул вниз, метя крючковатыми остриями когтей в глаза предводительнице здешнего клана – и, не дожидаясь ответной реакции, сразу вновь ушел вверх, в безопасность неба, оставшись там и выжидая наилучшего момента для новой атаки.

Присоединившегося к драке последним гиену-самца Ночь заметил лишь в тот момент, когда уловил звук его неуклюжего приземления и раздосадованное пыхтенье. Хвост старавшегося сохранять бдительность, некое подобие самоконтроля и не поддаваться ярости льва ходил из стороны в сторону, стегая по сухим травяным стеблям и ломая их. Сэйтан ни много ни мало жаждал разорвать в куски решившего напасть на него со спины крокута, но отвлекаться от втрое более опасной матриарха, предоставляя той новый шанс, было бы смертоносной глупостью – сие чёрный самец понимал достаточно твёрдо, чтобы от данной глупости воздержаться. И потому он лишь коротко и громко рыкнул в сторону третьей гиены, предостерегающе ударив по земле оцарапанной клыками лапой. Та немедленно отозвалась усилившейся болью, шерсть медленно пропитывалась лениво текущей из неглубоких прокусов кровью. Оставалось рассчитывать на то, что эта демонстрация сил хотя бы на нужные ему несколько секунд удержит третьего противника на расстоянии.

Когти чёрного бродяги полоснули по морде гиены, так и не причинив ей никакого ощутимого вреда – зато о самом нём такого сказать не получалось. В момент замаха лев скорее почувствовал, чем услышал приглушенный хруст в собственной лапе. Звук не сопровождался сколько-нибудь болезненным ощущением… нет, всего-навсего неприятным. Когда самец опустил лапу, чтобы опереться на неё, движение вышло непривычно скованным, будто внутри локтевого сустава что-то ссохлось и кости прямо терлись друг о друга при движении. "Вывих, не более", – не успев толком забеспокоиться, Сэйтан отмахнулся от зарождающейся тревоги. Да и сложно было не понять, что мелкое, не представляющее само по себе опасности повреждение – это отнюдь не самая важная из нынешних его забот.

Он был окружен гиенами. Иного льва это могло бы напугать – по меньшей мере, заставить поволноваться – но у Ночи сей щекочущий нервы факт пока что не вызывал ничего, кроме самого буйного восторга. "Что может быть лучше лёгкого риска?" – Весело скалящийся чёрный возбужденно стегал себя по бокам хвостом, учащенно дыша и насмешливо порыкивая то на одну, то на другую крокуту, тем самым препятствуя им атаковать его внезапно. Вместе с тем молодой здоровяк старался не слишком отвлекаться и сколько-нибудь бдительно присматривать за обеими. Даже поддаваясь адреналиновому опьянению, он помнил, что самой разумной тактикой для него было пытаться убрать эту крупную старую самку, что стояла перед ним, выплёвывая из пасти перья. Сэйт не преминул позлорадствовать про себя: "Ни за что бы не  подумал, что атакующий орел может быть настолько неуклюж..."

В этот самый момент начавшее казаться ему затянутым противостояние непредвиденно превратилось в круговерть атак, на которые только успевай реагировать. Ночь вдруг нашёл себя застигнутым столь неожиданным ускорением событий врасплох, но всё же кое-как ему удавалось реагировать своевременно – хотя и ох с каким трудом. Сначала старуха всполохом тёмно-рыжей шерсти щелкнула зубами у самого его плеча. Лев ушел от её челюстей в последний момент и уже после этого обнаружил, что почти одновременно с ней его попытался грызануть сероватый крокут. Уже поворачиваясь корпусом к нему, Ночь расслышал топот и неловкую попытку затормозить чуть ли не у себя под боком. "Еще одна!"
Это было интереснее.
Это было опаснее.

И это радикально перевернуло ситуацию в глазах льва. Ему вовсе не требовалось оглядываться на третью гиену и проверять, что именно та представляет собой в качестве противника, чтобы осознать очевидное – теперь любая попытка прикончить матёрую и опытную самку будет означать восхитительный шанс для новых заходов двух других гиен. За тремя врагами сразу уследить невозможно. Уделять ещё хоть секунду раздумьям странник не стал – просто обрушил ни много ни мало богатырскую лапу на череп оправлявшегося после неудачной атаки серого самца, что парой мгновений ранее метил впиться ему в бок. При некоторой удаче такой тумак должен был мгновенно отправить молодого крокута на тот свет, в худшем случае – вывести если не из рядов живых, то из числа боеспособных уж наверняка.

"Промахнуться, когда жертва топчется едва ли не у тебя под лапой, было бы запредельным недотёпством".

Что же касаемо старой рыжей самки, которая в данный момент смотрела аккурат на его бок, то тут Сэйтан не был сколько-нибудь уверен в себе и своей безопасности. Тварь могла и успеть воспользоваться моментом, когда он отвлекся на её сородича. По правде говоря, бросаясь на вторую гиену, он полагался на свою скорость, но больше – на удачу, на везение, которое в общем-то довольно редко подводило бродягу… Но на сей раз пресловутое везение в буквальном смысле упало с неба на многострадальную голову (вернее, шею) матриархини в обличье громадной и оч-чень разобиженной птицы, сотрясающей воздух гневным клекотанием. Хайвинд не собирался устраняться от драки, и уж тем более – прощать матёрой потерю перьев. Орёл твёрдо намеревался отплатить за оскорбление сторицей. А именно, всадить свои жуткие крючковатые когти в шею гиене. Вцепиться ей в позвонки.

Его лапа врезалась в гиенью башку не совсем под тем углом, на который он рассчитывал. Чёрный еле успел сориентироваться и упереть конечность в землю прежде, чем та безвольно обмякла, отказываясь повиноваться ему. "Вот это уже неприятно", – покачнувшийся, Ночь среагировал на неожиданную боль и слабость в поврежденной лапе коротким приглушенным рыком, вырвавшимся у него совершенно непроизвольно. Вес своего тела он постарался перераспределить на задние и невредимую переднюю лапы. По-видимому, его дело и впрямь принимало опасный оборот: если это было смещение костей, то его движения теперь будут значительно более скованны и медлительны… А от этого недалеко и до "немного предсказуемого" конца, на который он вовсе не надеялся, когда задумал отбить добычу у семейки гиен.

Схватка есть схватка. Секундная незапланированная заминка не обошлась молодому самцу даром: обрывая путаный поток его мыслей, следующим запылал бок – там, где вместо надёжного частокола рёбер внутренности защищал разве что слой плотных мышц. Вскинув и повернув голову, лев увидел, что был атакован серой, казалось бы, уже выведенной из строя гиеной, чьи зубы пропороли ему шкуру. Сочащаяся из раны кровь стекала вниз, пропитывая теплом шерсть и меховую поросль гривы на брюхе…  И этого вида хватило с избытком. Лишившись преимущества холодной (более или менее) головы, Сэйтан начисто позабыл и о других крокутах, представлявших собой не меньшую угрозу его жизни, и о возможной поддержке с воздуха, на которую мог бы полагаться. Его рассудок опустел. Остались только ощущения. Заставляющая жмуриться, пульсирующая резь в боку, назойливая, мучительная ломота в слабо кровоточащей передней лапе и подогретая чувством опасности и риска едкая злоба. Они вылились в рывок – толкнувшись задними лапами и опираясь на здоровую переднюю, лев в два шага развернулся, вдруг очутившись к двум из трёх гиен мордой – и тотчас последовавший за ним новый, сопровождённый глухим низким рёвом молниеносный удар, заставивший взметнуться в воздух всё ту же искалеченную лапу.

Оставшаяся вне поля зрения бродяги третья гиена теперь являлась единственной, чьи шансы на внезапную атаку были велики… Но и у неё имелись свои сложности в виде огромной мстительной птицы, на её беду вошедшей в боевой раж. Прежняя неудача не сказалась на настрое беркута, который на несколько секунд ушел вверх лишь затем, чтобы вновь спикировать на сосредоточенную на льве гиену и начать терзать когтями и клювом её загривок и шею.

Самец не ожидал, что его вывихнутая лапа дёрнется от пронзившей её в миг удара боли, но вытянутая чёрная морда вопреки тому осветилась неприятным выражением злорадного и горделивого триумфа. Впрочем, тонкая ухмылка, чуть кривоватая от неотступного жжения во вспоротом зубами боку, едва ли бросилась в глаза панически уставившейся на Сэйтана юной гиене. Опускающийся на саванну фиолетово-багровый сумрак прятал и смазывал черты для её распахнутых во всю их ширину глаз, однако остроту львиного зрения почти не притуплял. Хрипло ворчащий Ночь не собирался терять время – он намеревался оборвать её жизнь следующим ударом здоровой лапы и уже подался вперёд, готовый его нанести. Он видел, что раздавленной ужасом, пропахшей ужасом крокуте некуда бежать. Он знал, что её час настал.

И он начисто позабыл об её матери, что пребывала вне поля его зрения.

– В сторону! – Лев скорее среагировал на резкий птичий крик, чем внял оставшемуся непонятым предупреждению, когда повернул голову в направлении источника звука. Высокий завывающий рёв и клыки, с мокрым лязгом сомкнувшиеся на том месте, где миг назад была его грива, послужили славным напоминанием о том, кто приходился ему настоящим противником.

Разом лишившись и намёка на идею упоения чужим страхом, в новой всплеске слепой ярости чёрный бродяга обрушился на старшую самку, позабыв о гиене, которую только что готовился убить. Перенеся собственный вес на задние лапы, гневно оскаленный лев полушагом развернулся к рыжей и замахнулся на неё уцелевшей передней конечностью. Будучи слишком взбешённым, чтобы прицелиться толком, Сэйтан вложил в плюху столько злобы, что даже задев гиену лишь вполсилы мог бы отбросить её или вовсе повалить. Чёрные когти молодого льва, однако, были выпущены, а удар направлен примерно в область горла оказавшейся слишком близко матриарха – при попадании у него были бы все шансы вскрыть то, наградив пятнистую тяжёлой, смертельной раной. Взметнувший спутанную гриву порыв ветра и хлопки крыльев, как и прозвучавший секундой ранее предостерегающий окрик, почти не отразились в сознании самца благодаря хлещущим из ушей того потокам адреналина. Чёрный своего пернатого союзника попросту игнорировал. Но едва ли так же можно было бы сказать о матёрой крокуте, на спину которой нацелил когти беркут.

Хотя бродяга не промахнулся, его тумак оказался и вполовину не так меток, как хотелось бы. Можно было бы сказать, что Ночь это изрядно бесило, если бы он не пребывал уже давно и прочно вне себя от злости, такой же черной, как его мех. Теперь не осталось и следа от его поначалу бодрого настроения, веселье от хорошей драки вытеснила собой глухая жажда убивать, а каждая новая неудача лишала самца последних остававшихся у него ничтожных толик самообладания. Смена в поведении льва не укрылась от внимания сохранявшего относительное хладнокровие Хайвинда, вновь взлетевшего на десяток метров над схваткой наземных хищников. Порывистые и неверные выпады, малая точность ударов, надрывистые призвуки в несдерживаемом рёве его четвероногого союзничка не могли быть следствием одних лишь усталости и боли… Да и не было у него пока настолько серьёзных ран, и не устают такие здоровенные и молодые обломы за пару минут. Вероятно, разгоряченный боем лев попросту оказался в хватке своих инстинктов и того коктейля агрессии и ненависти, который вытеснял его рассудок. Хотя, судя по тому, что гривастый только и делал, что буквально подставлялся, постоянно бросая вне поля зрения кого-то из всего-навсего двоих противников, ни о каком рассудке уже не могло идти речи. Реакцию на его предупреждения также было сложно счесть осмысленной. С уколом недовольства орел признал, что если он пустит дело на самотёк, то кто-то из этих двоих вырвет глотку его коту, а отгонять целый клан от туши в одиночку будет весьма сомнительным (не говоря уж о том, сколь бессмысленным) удовольствием; потому, не тратя впустую драгоценных секунд, он с клёкотом спикировал прямо на густо поросший длинной шерстью загривок чёрного, впившись в шкуру тому когтями. Уж такой славный раздражитель оставить без внимания мог только взбесившийся зверь…

– Прочь!!! – От этого исступленного, жутковатого рыка закладывало в ушах, особенно вблизи к источнику звука. Ощутив весьма болезненное покалывание в области холки, Сэйтан чуть было не вскинулся на дыбы, затем – на радость использующему его как насест беркуту – метнулся на пару шагов в сторону от обеих промахнувшихся гиен. Птица счел за лучшее не утруждать себя догадками, насколько сознателен этот удачный ход. Взмахивая для баланса распахнутыми крыльями, Хайвинд язвительно проклекотал над ухом льва, поймав клювом одну из прядей челки и дернув ту:
– Тебе подсказать, чтобы за обеими следил, или сам додумаешься?

Ночь остановился, пользуясь заминкой, чтобы отдышаться; издаваемое им злобное ворчание и не думало затихать. Раздражение всё так же бушевало в его сознании, но взгляд прояснялся, и он начинал понимать, какому риску подвергал себя, уходя с головой в собственную ярость. Обе его противницы между тем неловко, но быстро восстанавливали устойчивое положение, собираясь с силами перед новым заходом. Видя это, бродяга с трудом удержался от того, чтобы броситься к ближайшей, более мелкой особи, и схватить её у основания черепа пастью, отламывая тот от хребта. Пришлось напомнить себе, кто является основной целью.

– Не допускай подобных ошибок в дальнейшем, – одновременно удовлетворённым и покровительственным тоном изрек орёл с уже знакомой Сэйтану надменностью, выпуская косматый загривок из когтей и с лёгкими хлопками почти вертикально поднимаясь вверх. Лев, благодаря остаткам ангельского терпения, проглотил шпильку пернатого. Как ни странно, даже в столь мрачном настроении ему удавалось направить очередной всплеск негодования в более полезное русло. Три длинных скачка в обход, не обращая внимания на непослушную после вывиха, слегка кровоточащую лапу, короткий взгляд в небо, на снижающийся крылатый силуэт, и последний, четвёртый прыжок – нацеленный на матёрую. Увещевания беркута сработали, и на сей раз чёрный вполне отчётливо представлял себе, что именно собирается проделать: схватить крокуту со спины, загрести лапами – и пусть тогда попробует вывернуться из когтей, если не будет раздавлена им или вскрыта крючковатым клювом раньше. Разделавшись с матриархом, можно будет спокойно покончить и с последней… Впрочем, не исключено и другое – видя гибель мамаши, младшая сообразит пропасть из виду до того, как очередь дойдёт до неё.

Сэйтан так и не сумел понять, каким образом помятая, старая гиена могла ускользнуть из его когтей, когда он бросился прямо на неё, готовый поймать и сдавить лапами. Помимо боевого задора и раздражения от отвлекающих его незначительных ран, разум самца наполняло смахивающее одновременно на голод и тоску предчувствие треска костей и визга боли, которые должны были сейчас прозвучать. Но ожидаемого крика молодой лев так и не услышал – потому что вместо того, чтобы быстро покончить с кажущейся измотанной схваткой престарелой мамашей выводка, он неуклюжим, тяжёлым чёрным вихрем пронёсся по тому месту, где она только что стояла, пыхтела и пошатывалась. При этом бродяга чуть не свалился из-за вывихнутой лапы. В общем-то, он сам не знал, как, почти припав грудью к пыльной земле и еле стоя на трёх конечностях, умудрился сохранить подобие устойчивости; хлопки крыльев над его головой и возмущённый, полный искреннего негодования клёкот свидетельствовали о том, что в этот раз и птице повезло не больше. Но чёрный не истратил даже секунды на размышления об этом, потому что позади него прозвучал короткий хрипловатый рык, заставивший вроде бы уже до предела заведенного боем зверя всполошиться. Резко повернув голову на звук, Ночь как раз успел разглядеть показавшееся невозможно медленным падение гиены в каких-то двух (гиеньих!) шагах он него. Никаких дальнейших раздумий не понадобилось, тело само сделало остальное – покрыв разделявшее их расстояние небольшим для льва, лёгким даже для охромевшего скачком, Сэйтан ринулся к ставшей на краткие мгновения уязвимой крокуте и, полагаясь на когти, попытался обхватить лапами шею матриарха. Жертвуя равновесием, так он мог бы одновременно и обезвредить основное оружие гиены – её зубы – не позволяя укусить себя, и нанести ей опасное (а то и смертельное) ранение, и обездвижить. Его летучий союзник присоединился к нападению и на сей раз. Сэйтан заметил тень, проворно опускающуюся прямо на беззащитный бок гиены, а вот задуматься о вкладе в атаку крючковатых орлиных когтей, даже более огромных, чем его собственные, времени ему не хватило.

Бок горел, а вывихнутая лапа немилосердно ныла, норовя сдаться и расслабленно повиснуть, спрятав когти. И всё же у Ночи имелись все основания торжествовать. Вид хлещущей из ран матриарха крови, сила её тяжелого, славного запаха, разлитого в воздухе и наполняющего ноздри – всё это было ничем иным, как вещественным и зримым обещанием победы. Напрягая каждую мышцу тела, чтобы сохранить шаткий баланс и устоять на лапах, разгорячённый потасовкой Сэйтан не сдерживал утробного ликующего ворчания, которое потоком жара вырывалось из глубин его глотки. Главная его противница всё силилась вырваться из захвата, изрядно усложняя тем самым задачу коту, но пока что Фортуна не спешила поворачиваться к ней лицом.

– Ты уже погибла. – Хрипло объявил бродяга громким, порыкивающим шёпотом, тускло блеснув полуоскаленными в усмешке клыками. Выплюнув слова прямо в искаженную от гнева и боли острую морду гиены, несколько мгновений он неотрывно вглядывался в неё, будто выпивая глазами предсмертные муки проигравшей, подобные своего рода лакомству или наркотику. Короткие, отчетливо произнесённые звуки несли в себе неотвратимость приговора или истины… Но между тем, глядя сквозь дымку застилающей разноцветные глаза готовности (скорее, тяги) убивать, лев не нашел в упрямом взгляде старой крокуты ничего, похожего на страх. Как не услышал его и в её ответном рыке. "Время закончить это", – решил чёрный; оставалось только нанести последний удар, обрывающий жизнь.

Сделать этого он не успел. Резкий предостерегающий клёкот запоздал, хлестнув по ушам одновременно с тем, как что-то врезалось в бок льва совсем рядом с раной, выбив у самца шумный болезненный выдох. Не ожидав тарана, тот едва устоял на лапах, и ради этого Сэйтану пришлось выпустить шею старшей гиены (которую он собирался как раз в этот момент раздавить!). Он поспешил было развернуться мордой к оставшейся пятнистой хищнице, о которой, радуясь близкому финалу, напрочь позабыл… Но куда быстрее, чем он успел осуществить задуманное, оставленное убитым им самцом ранение ожгло болью так, что всё прежние ощущения померкли в памяти. На миг Ночь ослеп, видя перед собой одни лишь разноцветные искры. Мучительное жжение в разрываемых зубами шкуре и мускулах почти лишало способности мыслить. Поэтому следующее действие молодого льва оказалось целиком и полностью инстинктивным: нетвёрдо стоя фактически на трёх лапах, здоровяк с усилием встряхнулся, пытаясь избавиться от тяжести впившейся в его бок второй противницы.

О первой в эти секунды схватки он и не вспоминал. Впрочем, на счастье бродяги, гиену всё ещё удерживал присоединившийся к его авантюре орёл, мешая той вновь оказаться на лапах и спокойно атаковать – и уж он-то не собирался терять голову, когда судьба даёт шанс поквитаться с врагом. В то время как бок его четвероногого союзника терзали челюсти гиены, бешено бьющая крыльями птица проделывала то же самое с раной матриарха своими загнутыми когтями. Лёгкая боль от растяжения только подстегнула небесного охотника действовать, и Хайвинд – весь вздыбленные тёмные перья и сверкающие глаза – не выпуская крокуту из когтей, нацелил клюв на её шею, рассчитывая проделать в ней новые дырки. Может быть, у беркута они получились бы менее жутко выглядящими, чем следы грубо разодравших плоть предводительницы клана лап Сэйтана, но уж точно не менее глубокими и опасными.

Боль никуда не девалась, когда Ночи всё же удалось своими рывками измотать гиену настолько, что та разжала зубы и отвалилась подобно насосавшейся крови пиявке. Пожалуй, даже стала хуже: почти не притупляемая адреналином, резь в открытой ране обострялась от малейшего движения и, казалось, могла свести льва с ума. А уж как мучительное ощущение подогревало злобу незадачливого грабителя! Обнаружься рядом пара-тройка взрослых львов, не исключено, что Сэйтан атаковал бы и их, словно это блестящее решение могло если не облегчить ему боль, то хотя бы послужить для выплеска избытков ярости. К счастью для этого находящегося на пике здравомыслия и осторожности горячего барбарийского парня, других львов поблизости не было. Зато имелись гиены, и одна из них валялась практически у него под ногами. Бродячий лев не задумался ни на миг, обрушивая размашистый удар здоровой лапы на открывшееся брюхо не успевшей своевременно подняться рыжей крокуты, и это даже нельзя было назвать атакой. Озверевший хищник просто бездумно дал выход переполнявшим его боли и гневу. А что когти его были выпущены, и идея вспороть врагу брюхо сама по себе неплоха – это просто так совпало, и никак не заслуга его ушедшего в глубокую спячку гения.

Порой случается так, что жажда боя и отмщения заглушает голос разума, заставляя искать и находить себе проблемы в самых впечатляющих количествах… Но сейчас это был не тот случай. Промах отрезвил молодого орла, ещё больше и лучше его отрезвил лязг гиеньих клыков в каком-то сантиметре от его головы. В результате Хайвинд предпочёл разжать когти и заработать крыльями, невысоко – примерно на уровень крон здешних хилых акаций – взмывая в воздух, оценивая своё… ну, и того чёрного льва положение. "Да уж, дело вышло чуть хлопотнее, чем ожидалось", – подсказывало птице ушибленное крыло. Оставшийся внизу кот всё ещё пытался стряхнуть с себя недооценённую им более мелкую юную гиену. Что до старой крокуты, неловко, с видимым трудом пытающейся встать – то время играло против неё, движения и усилия приближали смерть, а каждый удар сердца выталкивал из ран остатки крови. Этим беркут и утешал уязвлённую гордость, падая на более молодую особь гиены. Вытягивая перед собой вооруженные когтями лапы, он нацелил их на шею рыжей самки, рассчитывая ударить, как можно сильнее распоров мускулы. Если это и не лишило бы гиену способности воспользоваться её главным оружием – зубами – то, скорее всего, всерьёз снизило бы точность его применения.

Раздавшийся с земли полный муки визг почти не сумел пригасить его вызванную болью ярость. Дикое, не поддающееся контролю желание нести смерть до тех пор, пока жжение в открытой ране не утихнет, ещё горело в крови Сэйтана, не давая тому смотреть на происходящее трезво. Хайвинд едва успел взлететь, когда неподвижное тело гиены, служившее ему насестом, оказалось подброшено в воздух и отлетело на добрых пять шагов, подброшенное новым ударом могучей лапы.

– Приди в себя! – раздраженно проклекотал беркут ярящемуся льву, но, кажется, ему не удалось даже просто привлечь его внимание. "Не хватало только разбираться с истеричным юным котом…" Особенно когда у них двоих ещё оставалось незаконченное дело. Это дело сейчас топталось на месте в попытках просто сохранить равновесие, глядя на то, что чёрный проделывал с телом её дочурки и, как и предвидел орёл, оно в конце концов не выдержало увиденного. Гиену шатало из стороны в сторону, но она прихрамывающей, медлительной трусцой преодолела то ничтожное расстояние, что отделяло её от врага. Лев, рычавший на останки более молодой особи, не услышал за собственным голосом её приближения. Хайвинд задумался о том, чтобы нырнуть вниз и атаковать крокуту самому, но сразу же отбросил эту мысль. Пускай на вид эта матёрая и казалась птице опасно целеустремлённой, но всё же была скорее мертвой, чем одной из живых. Орёл счел её неспособной навредить своему сегодняшнему союзнику; тем не менее, момент её броска он пронаблюдал с лёгким беспокойством. Как и ожидалось, самка не смогла воспользоваться представившимся шансом, и зубы её сошлись с сухим щелчком, укусив к немалому облегчению орла лишь воздух. Зато она добилась кое-чего другого: вывела черношкурого самца из состояния бессмысленного и беспощадного буйства, и сейчас орёл не собирался упускать случая посодействовать тому в добивании. Небольшим креном крыльев переведя свой полёт в плавное снижение, беркут изготовился ослепить крокуту, пройдясь по её морде когтями одновременно с тем, как нанесёт свой удар лев. Вновь он не ошибся в своих ожиданиях – едва гиена обратила на себя внимание охваченного злобным неистовством самца, как тот с глухим, раскатистым рёвом замахнулся на неё лапой, метя полоснуть когтями по горлу.

…судя по взгляду орла, то, что гиена уже мертва, он понял далеко не сразу.

Собственно, вид её говорил о том же. Защищавшая свою добычу и выводок матёрая охотница теперь представляла собой изувеченный и перемазанный кровью из множества разнообразных ран кусок мяса. Рваные раны от когтей, сочащиеся кровью укусы, раздавленная грудина, переломы…

– И часто с тобой такое? – поинтересовался нахохлившийся беркут. Птица хладнокровно глядела на льва с ветки акации, и это можно было назвать безопасным расстоянием.

– Такое… случается. – Угрюмо отозвался Сэйтан, кривясь не то от боли, не то всё же от всплывшей из глубин разума памяти. Он терял в горячке боя самообладание далеко не впервые – это и было причиной, по которой он оставил родное логово. А ещё, помимо прямой опасности для окружающих, в такие моменты он организовывал зрелище не из приятных. Достаточно неприятное, чтобы хищная птица настороженно следила за ним, когда тот подковылял, хромая, к его дереву, под которым покоилась причина драки – почти нетронутая, свежая туша огромной антилопы. – Тебе ничто не грозит.

Улёгшись рядом с добычей, Ночь заставил себя расслабить уставшее тело. Мелкие ушибы и царапины не тревожили его, вывихнутая лапа тоже не представлялась опасным повреждением – его сестрица Клео хорошо знала, что делать в таких случаях. А вот адски полыхающая рана на боку, измочаленная клыками двух гиен… Сэйтан не был уверен в том, насколько она серьёзна, но она явно была плоха, а нарастающая слабость, которую он не заметил поначалу, подсказывала ему, что у него и впрямь неприятности. Тело взывало к отдыху, и бродяга благоразумно предпочел не перечить инстинктам, а подкрепить силы отбитым у гиен мясом, пока есть возможность и на него не наткнулся кто-то ещё. Орёл не спешил присоединиться к трапезе, всё так же молча следя за ним со своей ветви.

– Эта рана может тебя добить, – неожиданно заключила птица. Лев с разномастными глазами поднял голову как раз в тот момент, когда орёл перескакивал, взмахивая широкими крыльями в прыжке, на ветвь ниже. – Я видел, как умирают с подобными. Обычно это происходит не сразу. И без быстрой помощи лекаря ты тоже рискуешь не выжить.

Чёрный дёрнул ухом в раздумье. "Если даже разовый союзник считает своим долгом указать на то, что у меня большие проблемы…"

– У меня есть целитель, но едва ли я доберусь до неё скоро. Мог бы я рассчитывать на твою помощь? Мне известно, какие травы способны остановить ток крови в ране и притупить боль. Со зрением, которое присуще твоему народу, их поиск не стал бы для тебя проблемой.

– Да. На это ты можешь рассчитывать. – Орёл на сей раз не медлил с ответом, отталкиваясь от ветки лапами и бросая своё тело вперед, в родную стихию небес. – Полагаю, тебе нужен зверобой.

– И несколько листьев базилика! – Крикнул лев уже вслед пронёсшейся над ним птице, невольно приподнимаясь на передних лапах. Крылатый силуэт растворился в темнеющем небе, и теперь Ночи оставалось только ждать его возвращения, надеясь, что беркут действительно решил ему помочь… А не попировать в компании друзьей пару деньков в том числе и на его костях. Это подозрение лев сразу же изгнал из мыслей – не хватало только испортить аппетит, когда ему необходимо поддерживать в себе силу – и вместо мрачных дум принялся за мясо с удвоенным энтузиазмом. Ожидание не слишком затянулось. Солнце только успело спрятать свой лик за горизонтом, когда хлопанье крыльев возвестило о возвращении орла. В его клюве было несколько полусухих листов, а когтистые лапы сжимали небольшой пучок травы.