Начало игры

И вновь разум Филиппа был поглощен Тьмой. Контроль давался особенно тяжело, и сейчас лев скорее действовал за счет инстинктов, вынуждая свою настоящую личность отступить на задний план и давая волю этой... Сущности. Так Филипп назвал Духа, которого видел, хотя тот и представился ему собственным именем - Отец Охоты. У Отца было множество голосов, и некоторые из них скорее напоминали Мать, хотя сам Филипп особого внимания на звучание не обращал. Его больше волновала суть высказывания этого Духа, который почему-то обращался к самцу на равных - как к Призраку. Что, конечно, не добавляло уважения к этой злой Сущности, но противостоять ей Оджомо просто не мог. Он был слишком слаб, а она слишком сильна и хитра.

В один из вечеров Филипп забрел на очередные неведомые ему территории, и, как оказалось, все это было совершенно не случайностью. Дух привел его на ту поляну намеренно, чтобы пробудить нужный триггер, щелчок в голове ослабевшего разума Филиппа. И если поначалу все было относительно спокойно и даже безобидно, то в конечном счете Филипп оказался здесь, посреди холодных угрюмых скал, ведомый запахом крови недоброжелателя и жаждой его кончины, жестокой и кровавой, но определенно справедливой.

То был вечер, немного дождливый и прохладный - идеальная погода, чтобы выйти на открытую местность. Филипп очень не любил свет, тот его в последнее время будто обжигал, поэтому деревья, леса и пещеры оставались у него в предпочтении, в то время как открытые склоны и равнины зачастую оказались нетронуты присутствием Оджомо. И лишь в подобные моменты прохлады и сумерек самец позволял себе выходить на открытую местность. Ему очень не нравилось это чувство незащищенности, а погода и время суток хоть как-то гарантировали ему безопасность.

Филипп брел как всегда в своем темпе и стиле - медленно передвигал лапы, практически не поднимая их, будто скользил по траве. Его внимание привлек шорох кустов неподалеку, и тогда самец предпочел затаиться. Наблюдение издалека - стиль жизни, к которому Филипп привык и который преобладал в его существовании уже на протяжении более трех лет. То была самка, небольшая львица, чья светлая голова показалась из-за кустов. В ее пасти была кипа травы, которую Филиппу разглядеть не удалось, зато удалось рассмотреть ее расслабленный взгляд. Самка направлялась куда-то, практически не оглядываясь по сторонам и таким образом позволяя Филиппу спокойно проследить за ней. Но, как оказалось, Филипп был не единственным, кто решил воспользоваться невнимательностью бедняжки.

Когда это случилось, Филипп был слишком далеко, чтобы непосредственно помешать нападению. Небольшой лев появился будто из ниоткуда и ему хватило пары ударов и укусов, чтобы повалить юную травницу на землю, вызывая в воздухе слабоватый запах крови, который практически уже и не достигал ноздрей Филиппа. Оджомо застыл на месте в приступе паники. Его мозг, все еще слабый и уставший, не мог осознать картину происходящего, и, кажется, пробудился, только когда зверские мужские стоны стали перекрывать звук стукающих капель дождя.

Он?! Он её?..

«Ты тоже это видишь, мой дорогой? Какой же кошмар»

Голос Отца стал небольшой неожиданностью для Филиппа, и тот будто очнулся из транса - его тело задрожало, а голова в панике завертелась, будто пытаясь найти источник звука неподалеку с собой.

«Посмотри, как ему это нравится. Как он кричит, как он ее толкает, забирает с собой последние частички ее жизни. А все ради чего? Хочешь, я расскажу тебе немного об этой львице?»

Филипп ничего не ответил, он лишь нервно сглотнул остатки слюны в его пересохшей пасти. Нет, он абсолютно не хотел знать каких-либо подробностей происходящего вдалеке, но он был слишком поражен, чтобы хоть как-то противостоять напору Духа, который явно упивался ситуацией, и будь Оджомо спокоен и расслаблен, он быстро бы уловил елейность в его голосе.

«Здесь много валерьяны. Наверное, твой друг Азаров уже поведал тебе о прекрасных свойствах сей травы. Она не только успокаивает боли, но и сводит зверей с ума...»

Филипп сделал один шаг, второй. Медленно его тело двигалось по направлению убийцы, в то время как глаза его остекленели. Каждое слово, размеренно сказанное Духом, будто гипнотизировало его, вызывало неконтролируемое желание сделать хоть какое-то действие. Сковывающий ужас уступил место бездумному подчинению, Филипп весь был поглощен рассказом Отца Охоты, и от того никак не мог противостоять приближению.

«Каково это - убить живое существо ради очередной дозы? Ради выгоды. Ты бы так не поступил, правда Филипп? Ты не убивал тех леопардов ради себя, нет. Это делал Азаров, как делает и этот лев.»

В мутной голове Филиппа краткими вспышками мелькали картины прошлого. Пачка травы. Кусок мяса. Пятнистое полотно. Черная морда Азарова. Все тело Оджомо напряглось, пульсировало, дыхание участилось, в то время как слова Отца просачивались и ржавели под коркой мозга.

«Но одно дело убить и взять свое. Нет, этот решил забрать большее - ее честь. Осквернил ее, пометил убийство. И он выйдет победителем из этого всего. Он продолжит жить и надругается над чьим-то еще телом. Возможно, ребенком, которого эта травница и хотела спасти.»

- Несправедливо... - тихим рыком вырвалось из груди Филиппа. Он дышал сквозь зубы быстро и отрывисто, тело практически припало к земле, а расстояние между ним и убийцей сократилось настолько, что насильник вполне мог бы его заметить, если бы не был слишком увлечен своим делом.

«Ты прав, мой Призрак. Ты как никогда прав. Ты ведь не оставишь этой вопиющей несправедливости и шанса, не правда ли?»

Ответ Филиппа был слишком очевиден, и даже слова были не нужны, чтобы выразить его - самец оттолкнулся от земли и в пару прыжков нагнал противника, впиваясь тому в область шеи. Эффект неожиданности сработал, но ненадолго - уже совсем скоро насильник смог вырваться и побежал прочь в сторону горного хребта, а Филипп, раззадоренный охотой и желанием мести, последовал за ним.

Так, вечер перерос в ночь, но Призрак не чувствовал себя уставшим. Жажда мести была слишком велика, а Сущность подгоняла его, наставляла на верный путь. Да и не сказать, что выслеживать этого идиота было такой уж непосильной задачей - он сам завел себя в тупик, пустившись в сторону Морийского хребта. Здесь-то он и найдет свою смерть в лице Призрака. Он следил за ним: то с возвышенностей, мастерски сливаясь с камнями, то сквозь скалы, где его хоть и высокую, но тонкую фигуру было практически незаметно. Ветер благоволил ему, меняя направление вместе с передвижением жертвы, благодаря чему запах Филиппа было невероятно сложно уловить, в то время как зловоние крови насильника было отличным следом для самого Оджомо.

«Здесь, за углом.»

И действительно, стоило Филиппу завернуть за угол, как он увидел столь знакомую и столь отвратительную ему фигуру льва, который изо всех сил пытался забраться по скале, но лишь в очередной раз упал. Черные глаза Филиппа блестели в темноте, а где-то над ними был слышен не только свист ветра, но и одинокое, тоскливое пение птицы, которое прекратилось, стоило Филиппу произнести спокойно, но вместе с тем угрожающее:

- Динь-дон...

В одно мгновение Филипп набросился на врага, целясь тому когтистой лапой по морде и надеясь на очень мощный и успешный удар, который если не отбросит льва головой на камень, то хотя бы дезориентирует его.

Сущность вела Филиппа, вновь превращая Охоту в кровавое зрелище. Под ее властью даже далеко не самый сильный лев был способен на относительно быстрое и эффективное убийство, хотя сам Филипп был иного мнения. Злодей, так трусливо пытавшийся сбежать из-под носа, заслуживал большего, чем просто быстрое убийство, и здесь взгляды Оджомо и его Духа разнились. Впрочем, он не препятствовал действиям Призрака - и доказательством тому было его томное молчание.

Филипп не торопился. Его безразлично-холодный взгляд излучал некоторую долю любопытства, когда эти две бледные точки сфокусировались на ослабленном окровавленном теле насильника.  В этом, наверно, и заключался ужас, который Филипп вселял в своих оппонентов - во время убийства его выражение морды сохраняло нотки спокойствия и безучастности, будто перед ними явилось нечто сверхъестественное, оболочка некогда живого существа, поглощенная неведомыми злыми силами. И ведь от части так оно и было.

Филипп сделал пару неуверенных шагов в сторону льва. Его тело корчилось и изворачивалось, пронизанное страхом и болью, его язык что-то щебетал, лишь отдельные слова доносились до ушей Филиппа. И, неясно к несчастью или же нет, прямо перед своей неуклюжей атакой жертва обратилась к нему:

- Демон! Демон! При... Призрак!

Филипп словно пробудился. На его морде вновь появились морщины, особенно в области переносицы и бровей, черные губы зашевелились, неторопливо оголяя острые клыки и демонстрируя озлобленную гримасу, а стеклянные глаза,казалось, приобрели рыжеватый оттенок из-за огоньков, взыгравших в них.

Ответное нападение было несколько неожиданным, из-за чего Филипп схлопотал и свою дозу боли, что подтверждал хриплый грудной рев, эхом отталкивающийся от многочисленных скал и глыб округи.  Противник повис на нем, из взгляды пересеклись, и если во взгляде Филиппа можно было с легкостью разглядеть лишь злобу и гнев, пришедшие на смену стеклянной пустоте, то вот на морде насильника он все еще видел трусость и отчаяние. Нет слаще воды, чем слезы врага, однако в Оджомо они вызывали еще больше злости. Еще больше желания наказать злодея. Ах, как сильно он напоминал ему ублюдка Азарова.

Издав очередной гневный рев, Филипп повалился вперед на вцепившегося в его горло льва, прижимая того к одной из скал и таким образом обездвиживая его. Взгляд Призрака плотно прилип к морде врага, будто это именно он был той опорной силой, что сковывала противника.

Когда тело насильника оказалось зажато между Филиппом и скалой, Призрак почувствовал облегчение в области шеи. Неудивительно, ведь с каждой секундой пребывания в этой темной горной местности, с каждым его движением, даже дыханием враг становился слабее, а Филипп лишь сильнее. Он больше не удерживал Филиппа своими кривыми желтоватыми клыками, а сам Оджомо все равно не сводил пугающего взгляда с жертвы. Гнев Филиппа более не был столь агрессивным и походившим на огонь, сейчас он прищурил глаза с презрением.  Ему так многое хотелось сказать этому ублюдку, столько выговорить, так унизить. Но гордость ему не позволяла. Филипп молчал, сохраняя достоинство и лицо молчаливого убийцы, таким образом еще сильнее подкрепляя свой призрачный статус. Все, чем мог одарить Луку Филипп - презрительная тишина, перебивающаяся редкими хрипами и рыком.

Он все еще пытался вырваться. Обычно наивность умиляла Оджомо, но сейчас была совершенно не обычная ситуация. Жалкие попытки противника вырваться из крепкой обездвиживающей хватки Филиппа могли бы даже позабавить, не будь Призрак настолько поглощен ненавистью. А когда тот так и не смог оказаться на свободе, Филипп решил помочь ему. Правда, по-своему.

Самец с силой толкнул врага в сторону, повалив того животом на твердую неровную землю, при этом надеясь усугубить его и без того смертельное сотрясение. Тело насильника было податливое и мягкое, вполне возможно прям как тело той львицы, которую он осквернил. И теперь, когда Филипп был над бандитом, а тот практически бездыханно распластался под ним, роли окончательно переменились. Только вот Филипп не был безмозглым зверем и монстром, он был гуманным. Он в это верил. Это то, о чем ему говорила Сущность. И то, из-за чего он забывал, что не бывает гуманных убийств. Об этом ему придется задуматься уже после того, как азарт сойдет на нет.

Филипп не спеша поднял правую лапу и уложил ее на голову самцу. Вся масса тела Филиппа мгновенно переместилась именно на эту лапу, а его когти постепенно стали впиваться в его лоб, в надежде принести как можно больше страданий. Пусть именно эта боль будет последним, что помнил этот лев, пока еще находился в сознании.

Филипп чувствовал это давление. Знакомое ощущение, которое он когда-то уже испытал - чужая голова под его лапой, кровь, сочащаяся по когтям, и мерзкие всхлипывания добычи, что эхом отражались в сознании. Лев корчился, извивался как червь, коим он и был, молил о пощаде и пытался воззвать к милосердию… Но все, что он вызывал в Филиппе - жалость. Не та добрая страдальческая жалость, а снисходительная жалость омерзения. Он был жалок до тошноты. Буквально, потому что именно в этот момент Филипп почувствовал рвотный позыв, на который впоследствии он закрыл глаза. Сейчас было не до того.

Когда самец уже, наконец, перестал бессмысленно пытаться цепляться за жизнь, а тело его обмякло в бессилии, Филипп расслабил лапу. Его пустой взгляд все так же изучал тело жертвы, будто примерялся к тому, как бы поступить дальше. И ведь правда примерялся. Недолго думая, Оджомо дернул правую лапу на себя, задирая голову жертвы, чтобы еще раз повнимательнее осмотреть того. Шерсть на морде, чей цвет так сильно напоминал шкуру самого Призрака, была особенно потрепана и грязна, впитав в себя грязь и кровь не только сегодняшней ночи, но и бессчетного количества других ночей, когда на месте убийцы был он. Веки его были опущены, и Филиппу так и не удалось напомнить уроду перед отключкой, кто являлся его Жнецом. Однако он прекрасно помнил взгляд бандита доселе: по-наркомански безумный, полный страха и отчаяния взгляд грязно-болотных глаз, что так сильно разлился с холодным, спокойным, темным взглядом Филиппа.

Призрак еще какое-то время осматривал морду самца под собой, пытаясь навсегда выжечь в своем сознании образ бесславного ублюдка и подлеца, насильника, настолько прогнувшимся под низшие прихоти и похоть, что готов был опуститься до совокупления с неживым существом. Вот он, настоящий образ мерзавца. Он был такой же как Азаров. Мелкий и жалкий, готовый на все, лишь бы спасти свою шкуру. Злость кипела в Филиппе, и воспоминания о самом ненавистном ему на свете звере лишь подкинули дров в этом пламя. Призрак сначала негромко зарычал, после чего его лапа взмыла в воздух, и удар, один за другим, был нанесен по голове, спине и бокам полуживого существа под ним. Филипп даже почувствовал его позвоночник, и внутри все сжалось от жуткого желания разодрать спину до ошметков, вынуть то, что некогда было опорой этого мерзавца, лишить его этой привилегии. Но этого сделать так и не удалось.

На этот раз Филиппу не удалось сдержать рвотный порыв. В эту же секунду белая пенистая масса вырвалась из его пасти, приводя Оджомо в сознание и будто бы возвращая в реальность, из которой он вышел в тот момент, когда в нем проснулось желание убивать. Резкая слабость опалила его, и Призрак сделал несколько шагов в сторону от трупа, пока его тело все еще пыталось справиться с подступившей тошнотой. В носу забился запах крови, а в животе, казалось, сейчас все вывернет настолько, что он начнет блевать собственными кишками.

Филипп чувствовал, как его лапы напряглись и дрожали. Он был на пределе, и понимал, что вот-вот завалится рядом с окровавленным телом, предаваясь объятиям Морфея. Голод, жажда и усталость одолели льва, к тому же он лишь сейчас заметил, как истекает кровью. Мозг даже не сразу обработал эту информацию, а еще какое-то время бездвижно наблюдал за сочащейся красной жидкостью на его шерсти, после чего Филипп не выдержал и упал. В то же время над ним раздался громкий пронзительный птичий свист.

Небольшой темный птенчик сел на камень неподалеку и таким же пустым взглядом наблюдал за ослабленным телом Филиппа. Самец, чьи веки еще не до конца опустились, наблюдал в ответ. Правда, совсем недолго - еще пара мгновений, и птица испарилась, чтобы вернуться спустя где-то минут десять, на этот раз не с пустым клювом.

Странная птица уселась на нос Оджомо и многозначительно заглядывала в его ослабленные глаза. Ни звука ни раздалось с обеих сторон, но на каком-то духовном уровне произошло понимание. Когда рот Призрака несильно раскрылся, птица аккуратно уложила цветок ему на язык. С превеликой радостью лев был готов сходу проглотить лепестки, пусть это была не та еда, которая ему требовалась, но будучи еще в сознании, травник знал, как сильно ему сейчас пригодится маи-шаса. И хоть в процессе пережевывания частичного проглатывания было не избежать, кое-что птице удалось собрать, и этого вполне хватило, чтобы остановить кровотечение. Когда-то давно Азаров сказал ему, что слюна зверя, перемешанная с с соком ярко-красных лепестков маи-шаса, поспособствует заживлению ран. Да и благо сами царапины, оставленные его жертвой, не были столь серьезными.

Птица работала быстро и четко, будто всю жизнь только и занималась, что лекарственной помощью таким как он. Филипп чувствовал, как раны впитывают эту странную мазь, от того его зубы невольно скрипели - неприятное щипание было вполне себе обычным побочным эффектом. В то же время самец думал и проникался этой птицей. Вот уж откуда, а помощи с небес он точно не ожидал - слишком уж безжизненными казались местные скалы и утесы, пригодные лишь для утомительного выслеживания и умерщвления такого как тот насильник. Кладбище для уродов. И Филипп вполне находил это место подходящим и для себя.

Но Птица так почему-то не считала. Еще какое-то время лев пробыл в сознании, полузакрытыми глазами рассматривая своего неказистого спасителя. Обычная черная птица, не как ворон и уж точно не похожая на кого-то хищного вроде сокола или орла. Но что-то подсказывало льву, что все было не просто так. Глаза птицы, на первый взгляд такие же пустые как у Филиппа, были глубокими и точно также рассматривали Призрака в ответ, явно приходя к собственным умозаключениям где-то там в голове. Она не могла улыбаться и не издавала ни звука, лишь изредка моргала и крутила головой. Так и наблюдали друг за другом два создания, молча. Пока один из них не сдался: вскоре Филипп почувствовал, как усталость накатывает очередной волной, и в этот раз он не мог уже ей что-либо противопоставить, предпочитая уплыть за этим валом в страну грез. Тут-то и раздался последний птичий звон…

***

***

Когда глаза Филиппа распахнулись, в его голове отчетливо звенела лишь одна мысль: он наконец-то выспался. В кои-то веки после сна он пробудился не разбитым корытом, а вполне себе бодрым и даже полным энергии зверем. Единственное “но” - он все еще был голоден, и жалобливый стон желудка лишь напомнил об этом. Да и под ложечкой все еще сосало, а от того Филипп бросил неуверенный взгляд на разорванный неподалеку труп. От столь неприятной картины к горлу вновь подступил комок, а из-за голода тошнота ощущалась еще сильнее и противнее. Но оторвать взгляда от столь ужасной картины Оджомо не мог.

Он прекрасно понимал, что это его лап дело. Филипп знал, что он убийца и знал, что его жертва это заслужила, и от этого становилось только капельку легче. Однако в то же время он понимал кое-что еще, нечто не менее важное: Отец его отпустил.

По крайней мере пока что.

Он более не слышал его голоса и речей, Призраку даже показалось, будто он забыл его звучание. Что определенно странно, учитывая то, что его шепот уже на протяжение полутора недель преследовал и не отпускал, нагружая голову тревожными мыслями и нежелательными воспоминаниями, которые могли выстрелить буквально в любую секунду. Но сейчас Филипп мог вздохнуть полной грудью и в кои-то веки насладиться жизнью.

Он был уже готов покинуть проклятые горы, если бы его не прервала птичья трель. Та самая, что звенела предсмертным колоколом над Лукой и под которую так сладко уснул сам Призрак.

Лев обернулся. Черная птица сидела на трупе насильника и тем же пронзительным взглядом, что и ранее, смотрела на самца в ответ. Настойчиво, даже жутковато. Филипп недоуменно приподнял бровь.

- Вам что-то надо?

Любая другая птица наверняка была бы обескуражена столь по-наивному искренним вопросом, причем обращенным с такой вежливой формулировкой какой-то там птице. Но не эта. Она не моргала, продолжая сверлить самца взглядом, от чего Филипп невольно почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Возможно, виной тому был все-таки холод горного ветра, но и без ужаса не обошлось.

Спустя еще какое-то время молчания и томных взглядов, Филипп догадался подойти к птице ближе, чем и спровоцировал её движение. Маленькое существо принялось активно и шустро вытворять какие-то непонятные операции с трупом. То она его клевала, то будто пыталась поднять, то лапку о него вытирала. И что Филипп должен был понять из этого всего?

- Вы хотите, чтобы я?..

На это потребовалось минимум полчаса и бессчетное количество попыток осознать, что же требовала от него птица. Пока в конечном счете эти двое не пришли к тому, что из шкуры и кожи некогда живого льва пришлось соорудить своеобразный мешок, который пополнился его же кровью, кусочками тела и даже клыком. Филипп не до конца осознавал, зачем и почему, но кажется, птица была довольна. Никогда бы Филипп не стал заниматься ничем подобным, если бы она ему не помогла ранее. Теперь, когда птица была довольна, она молча взмыла вверх и отправилась куда-то вдаль. Впрочем, она так и не пропала из его виду, то и дело останавливаясь посреди скал, чтобы Оджомо мог ее догнать. Поняв, что его новая спутница явно знала путь наружу, самец осторожно проследовал за ней, огибая камни и горы ровно до тех пор, пока не показался спуск.

→ Мертвые заросли

— Не подходи ко мне!

Детский голос срывает тишину, а потом эхом проносится по всей каменистой местности. Резкость, неожиданность и грубость казалось бы тихого ребёнка заставляет крупного по сравнению с этим детенышем подростка вздрогнуть всем телом и также резко отойти на пару больших шагов назад. А чего он ожидал? Каменная морда, не издающая на себе особых эмоций скривилась от поведения мальца и некой боли, отдающей обидной колкостью в душе. Почему? Что Шафран сделал не так? Он потерял всех и всё, пережил одиночество и издевательства, так почему он не может наконец закончить своё прошлое и начать все с чистого листа? Что ему мешает? А мешает ему как раз эта испуганная, но агрессивно пытающаяся доказать обратное мордашка, что не обдуманными словами, которые раз за разом вылетают из его уст вгоняет в состояние апатии и прострацию, где обладатель лавандовых очей теряется в гложущих разум воспоминаний. Он не хотел... Лев, пытаясь наконец забыть прошедшие дни, старается сблизиться со сводным братом изо всех сил, но тот лишь отстраняет его, не попробовав дать и шанса. Наверняка, в один момент Шафран просто сдастся, наплевав на все свои хоть какие-то скромные желания, заставляющие его двигаться дальше и отвлекаться от всех бед и просто сломается. Но всё же паренёк этот упрям, терпелив, просто так опускать лапы не собирается. Лев игнорирует следующую фразу, которая показалась ему немного нескладной и лишь ожидает следующий действий.

Шаф, дёрнув травмированным в раннем детстве, обкусанным ухом, тихо фыркнул, после чего поднял голову со спокойным взором своих глаз. Казалось, в его очах отражались все его мысли, но на самом деле, если начать задумываться, ты просто попадаешь в пучину чего-то непонятного, чего-то странного. И то, какие чувства ты испытываешь, глядя в эти глаза зависит от того, кем ты являешься для этого парня. Незнакомцу он дарил холодный серьёзный ветер, окутывающий его и предупреждающий о своём желании уйти подальше. А Подснежнику он дарил... Умиротворенное лавандовое поле и тёплые порывы слабого ветра. Чёлка, закрывавшее весь обзор, заставляло мотать головой и дуть в неё, но в один момент Шафран устал вытворять действия, из-за которых он был похож со стороны на нервного инвалида и просто прошёлся лапой, постаравшись зачесать её назад. В этот момент уши режет новая волна писклявого голоса, от которого хотелось зарыться в холодную землю и не вылазить до конца своих дней.

—  Сядь вон там и не смотри на меня так. Твой взгляд меня напрягает.

Каков наглец... Лев всего лишь поправил чёлку, а тут сразу недовольная мелочь выскочила. Порой даже самому терпеливому и равнодушному медведю хочется устранить жужжащего раздражителя и наконец заслужить хоть капельку... Добра в ответ?

— Я не собираюсь уходить. Мне здесь удобно. Я не трогаю тебя, в чем твоя проблема, малой? — он подросток, и в целом старше Снежа лишь на несколько месяцев, но голос Шафрана звучал гораздо глубже, нежели голос сводного брата. Коротко, но не резко лев плавно размерил всю свою речь, не желая спугивать Подснежника. Возможно, из-за фраз, в которых чувствуется его недовольство он ещё больше ухудшает отношения и ведёт всё ко дну, но, увы, об этом Шаф не подумал. 

Внешне подросток подвергся половому созреванию гораздо раньше, нежели его брат, посему щас имел и какие-никакие задатки гривы, и ломающийся голос, и нескладное, но крупноватое тело. Лев не особо любил своё телосложение, которое перешло ему он ненавистного биологического отца. Шаф чувствовал себя другим и каким-то монстром по сравнению с аккуратным юным Подснежником. Чувствовал, что он бы и сам хотел побыть в теле невинного мальчишки, хотел бы, чтобы в его голове было меньше не особо характерных детям мыслей, хотел бы погрузиться и узнать, что такое детство хоть немного. Но чувствовал ли это его сводный брат? Разве сам Подснежник был обыкновенным ребёнком? Нет. Он жил в страхе также, как и Шафран, львёнок потерял мать совсем недавно, ушёл в незнакомые земли с незнакомцами. Ему тяжелее.

Впрочем, как казалось светлоглазому лишь с характером лев не испытывал проблем. Возможно, это из-за прошлого и привычек, которые ему оно подарило? Тихий, немногословный, краткий и серьёзный. Уж слишком спокойный реалист.
— Сейджа тебе не хватит, чтобы полностью утихомирить одиночество. Позволь мне хоть как-то выполнять роль старшего брата. — прикрытые равнодушные глаза, плавно качающийся кончик хвоста и голос Шафрана сейчас звучали в пространстве, заставляли обратить внимание и слушать, навострив уши. Лев выдохнул, отводя голову в сторону и закидывая левую лапу на правую. В груди всё ещё гудело чувство некой несправедливости и непонимания.

Шафран слушает. Молча, опустив взгляд куда-то вглубь земли. Его слова ввели темного в дни, когда он, будучи ещё юнее Снежа, думал точно также, как и сводный брат. Поначалу маленький Шаф проклинал всё и вся, злился, рычал, плакал, сжавшись в углу и дрожа от синяков, ссадин и ран. Ему было обидно, его поедала собственная тоска и нехватка любви. А сейчас он лишь видел прозрачную копию слабого себя в теле крапчатого малыша. Он незаметно прикусил губу. Да так сильно, что вскоре почувствовал на шершавом языке мерзкий железный вкус алой жидкости.

— Я всю жизнь без тебя жил и сейчас проживу! — фраза словно током обжигает Шафрана, заставляет слегка приподняться и отойти ещё на два шага, лишь бы не слушать весь бред, ядом сыпавшимся с пасти Подснежника.

— Всё это время ты жил с матерью... Теперь её нет. — шепчет себе под нос Шафран, не в силах поднять голос и проговорить эту фразу так, чтобы смысл достиг ушек Подснежника. Мама... Материнскую любовь лев толком и не помнит. Лишь какие-то сухие отпечатки чего-то тёплого, нежного и приятного пробуждаются в глубине души, когда слышишь это слово. Порой Шаф закрывал свои очи и пытался вспомнить облик той самой, что дарила ему счастье в месте, которое он называл адом. Хотелось вспомнить что-то позитивное, но в голове всплывали ужасающие и доводящие до дрожи картинки, потухшие глаза, окровавленная земля. Больно. Всё, что связано с прошлым вызывает лишь боль, от которой хочется спрятаться всеми любыми способами. Казалось, что словосочетание «начать жизнь с чистого листа» просто бессмысленно, ведь отпустить прошлое ему было практически невозможно. Можно отвлечься. Временно. Но вскоре ты вновь цепляешься за какую-нибудь деталь, что окунает тебя в омут страха и ужаса, живущего в твоей душе. Светлоглазый моргает, запуская тёмную лапу в свою гриву и останавливая её на лбу.

Из эдаких размышлений Шафа выводит высокий рявк Снежа, на который он реагирует резким поворотом головы и приподнятой светлой бровью. Подросток смотрит за взлетом камней и их падением, слушает их стук об друг друга и глухой звук от удара оземь. Снова срыв. Хотелось подойти, прижать столь беззащитного львёнка к своей тёплой мягкой шкуре, позволить выплакаться и просто заставить его уснуть, дабы тот отвлёкся от кошмаров хоть немного. Шафран подымается с земли, резким движением тела стряхивая с себя назойливые песчинки и травинки. Чёлка вновь спадает на его морду, щекоча глаза и нос, отчего тот жмурится и сдерживает чих, проглатывая его внутрь себя. Лев смотрел на Подснежника из под гривы — агрессивно пыхтящий, дрожащий и находящийся на грани срыва.

— Ты в норме? Продолжишь пинать камни и рискуешь повредить лапы. — сухо проговаривает Шафран, разглядывая предмет раздражения его сводного брата. Что плохого в камнях? Чешется спина — почешись об камень, холодно — погрейся об камень, жарко — охладись об другую сторону камня. Отбиваться ими тоже удобно. Полезная штука, за что Снеж с ними так? Лев сочувственно рассматривает хаотично валявшиеся серые массы, после чего усаживается уже ближе и переводит переживающий взор на сводного брата, полностью игнорируя его резкую фразу.

Ну, в любом случае, подобравшись ближе к светлому парнишке, более темный был готов быстро отскочить от него на пару метров, дабы сохранить свои уши в безопасности и не слышать диких воплей младшего.