Фёдор неторопливо брёл вниз по протоптанной сквозь заросли тропе, спускавшейся с гор, что возвышались над дорогой как огромные, кривые, каменные клыки чудовища, имя которому – Север. И действительно, спускаясь в долину, как будто покидаешь его алчную пасть, полную ледяных ветров и страшных чудищ, готовых разорвать тебя при первой встрече. Зная это, неудивительно, что Ридеваль долгое время не отпускала своё единственное чадо никуда дальше ступеней чертога, и лишь не так давно, скрипя зубами, выдала ему разрешение спускаться в долину, впрочем, с обязательным условием: всегда возвращаться домой до заката. Уговорить чрезмерно опекающую родительницу помогло то, что пару месяцев назад в Фёдоре проснулась внезапная страсть к травничеству, настолько сильная, что он был готов посвящать этому все дни напролёт. И так как развитию этого внезапно обнаруженного таланта мало помогало постоянное пребывание в наглухо занесённых снегом окрестностях логова, где не росли даже сорные травы, путём сложных дипломатических переговоров Фёдором было отвоёвано право уходить далеко от родных пещер, да ещё и в гордом одиночестве. Ридеваль была постоянно слишком занята в патрулях и на охоте, чтобы всё время таскаться за своим отпрыском, а потому, конечно, предпочла бы, чтобы он всё время находился в безопасности, под чьим-нибудь надзором, но так как, с другой стороны, её ребёнок впервые в жизни чем-то серьёзно заинтересовался, было бы просто грешно ему это запрещать. Пусть это было и очень… странное хобби. Что ж, видимо, пора ей было окончательно смирится, что великий воин из него не получится. 

На самом же деле Фёдор так рвался вырваться из-под материнского надзора вовсе не из-за стремления прилежно постигать лекарское искусство. Ну, то есть, не подумайте, он действительно этим занимался, но это было не главное. Главным его стремлением было провести больше времени со зверем, который и сподвиг его изучать травы. Никакое кропотливое разглядывание ароматных листьев в попытке точно запомнить название, свойства, внешний вид и запах, не могло сравниться с долгими беседами, которые они вели с ним, вдвоём неторопливо пробираясь по пышным лесным зарослям. И пусть его учитель часто относился скептически к идеям, которые Фёдор выдвигал в разговоре, всё же он был ему намного ближе, чем его вздорные, взбалмошные сверстники без малейших зачатков интеллекта. Учитель хотя бы спорил с ним, пусть и часто не желал вникать в его позицию, ограничиваясь защитой своей точки зрения саркастичными замечаниями. Это всё равно было на порядок лучше, нежели просто терпеть глупые смешки за спиной и отношение как к дурачку, у которого не все дома, что имело место быть со стороны других львят прайда.

С учителем они познакомились случайно, ещё в то время, когда Фёдор с матерью одинокими бродягами скитались по этим местам, лишь подумывая о том, чтобы присоединиться к местному прайду. В тот день Ридеваль, вернувшись с охоты, лишь ненадолго задержалась на быстрый перекус, после чего покинула их временное укрытие, одинокую пещерку, затерявшуюся где-то на снежных просторах, отправившись на разведку, наблюдать за местными львами и их поведением. В те дни самка была практически одержима идеей того, что что-то тут нечисто с этим одиноким горным прайдом. Аборигены слишком уж дружелюбные. С её точки зрения, это было не к добру.

Как бы то ни было, Федя снова остался в одиночестве (впрочем, ему было не привыкать) глодать то, что осталось от тушки травоядного. Спустя какое-то время из угла пещерки раздался лёгкий шуршащий скрежет, будто кто-то снаружи вёл маленький подкоп, потом ещё, и ещё, до тех пор, пока, наконец, из небольшого тоннеля в стене не появилось существо. Нелепо сбитое, с маленькой овальной мордой, прикреплённой к грузному туловищу, будто бы лишённое шеи, с чёрными глазами-бусинками, в которых едва можно было прочесть эмоции, покрытое короткой пыльно-серой шерстью, с уродливыми голыми лапами, на которых щерились нелепые невтягиваемые коготки. Венчалось это безобразие длинным лысым хвостом. Существо представляло собой крысу. Его звали Ракхам.

Первое время лев и крыса в некотором недоумении смотрели друг на друга, будто бы выжидая, что же из этого получится. После нескольких тягостных минут молчания грызун выдал немыслимое по своей дерзости предложение: не может ли он присоединиться к обеду? Фёдор, которого только-только начинало забавлять неожиданное знакомство, вопреки всем правилам отношений хищник-добыча, радушно разрешил, и даже не потребовал, чтобы Ракхам присоединялся в качестве закуски. Сидеть одному целыми днями в пещере было до такой степени скучно, что львёнок был рад любому товарищу, даже такому по всем статьям неподходящему. Во время трапезы Фёдор высказал своё незрелое мнение, будто бы крысы в горах не живут, и спросил, откуда же тогда взялся его гость, на что получил учтивый ответ, что крысы живут везде.  Более за весь обед двое не произнесли ни слова. Покончив с насыщением, Ракхам поблагодарил своего благодетеля и исчез тем же путём, каким и оказался в его логове, оставив детёныша в лёгком недоумении обдумывать произошедшее.

На этом странные визиты не закончились. Спустя какое-то время грызун заявился снова, ведя себя уже куда как менее скованно, а после ещё раз, и ещё. С каждым разом сеансы становились чаще, дольше и содержательней, Ракхама удалось разговорить, и спустя какое-то время между ним и львёнком даже образовалось что-то наподобие дружбы. Идиллическую картину портила только Ридеваль, которой, после долгого пребывания на свежем, морозном воздухе в нос сразу бросался крысиный запах, исходящий от сына. Первое время вполне можно было невинно оправдываться, что Федя просто ловит их и ест, но чем дольше всё это продолжалось, тем менее убедительной становилась эта отговорка. Впрочем, до грандиозного срыва покровов дело так и не дошло. Вскоре мать безоговорочно убедилась в дружелюбных намерениях местных львов, после чего двое хищников покинули укрытие и поселились в Великом чертоге, просторном общем логове, где проживали все члены братства. О сомнительной дружбе с грызунами пришлось на время забыть. Впрочем, лишь на время. Попытка сойтись со своими сверстниками не увенчалась успехом, в первый же день Федя получил крепкий дружеский подзатыльник и предложение поиграть в глубоко ужаснувшую его интеллигентную натуру игру, суть которой заключалась в том, чтобы бесцельно носиться вокруг взрослых и истошно вопить. Фёдору не понадобилось много времени, чтобы понять, что это не его, и по возможности свести контакты с социумом к минимуму. 

Снова потянулись тоскливые дни вынужденной изоляции, пока однажды в углу отдалённой пещеры вновь не послышался знакомый шорох. После нескольких месяцев отсутствия Ракхам вернулся, очевидно, стосковавшись по обществу Фёдора. Ну, или, что более вероятно, по свежему мясу. По крайней мере, подростку хотелось верить, что и из-за первого, и из-за второго вскладчину. Когда черногривый предусмотрительно спросил, не покажется ли никому странным, если от него снова начнёт пахнуть крысами, Ракхам ответил, что этого никто не почует, если Фёдор изваляется в каких-нибудь терпких травах, скажем, базилике или мяте. Так, после того, как Ракхам помог найти в местных лекарских запасах нужные травы, выяснилось, что крыс неплохо разбирается в лекарственных растениях, отчего у Фёдора созрел отличный план, как устроить так, чтобы они виделись чаще. 

На встречи юнец никогда не отправлялся, предварительно незаметно для окружающих не захватив с собой небольшого (крысам много и не надо) куска мяса. Ракхам шутя называл этот взнос платой за обучение. Не так давно он начал приводить отобедать своих товарищей по клану – немногословная группка крыс стремительно налетала, сметала мясо и так же быстро куда-то разбегалась. Ракхам оправдывался, говоря, что Фёдору ведь всё равно, куда пойдёт это мясо, а он, между тем, заботится о своём крысином народе, а это хорошее дело. Фёдору это казалось немного странным, но длительные беседы и уроки лекарского дела в его глазах окупали всё, даже такие спорные моменты.

С травами Федя возился охотно, вбив себе в голову, что когда он вырастет, то непременно станет лекарем, чтобы по возможности помогать раненым зверям и тем самым уменьшать повсеместное распространение боли и страданий. Была у него заветная идейка, приобретённая посредством продолжительного наблюдения за злом и несправедливостью в мире, а также долгими размышлениями над этим, в результате которых Фёдор обнаружил, что это довольно регулярные явления, случающиеся явно чаще, чем что-то действительно хорошее. Идейка заключалась в том, что нужно было ему позарез что-то такое сделать, чтобы всё это зло и несправедливость как-то нейтрализовать, от него избавиться. И вот в последнее время юнец вдумчиво и тщательно размышлял над тем, как бы это устроить, как бы сделать так, чтобы всем одновременно и поровну было хорошо. Проанализировав несколько вариантов развития событий и отбросив, по его мнению, неудачные схемы, Федя остался с единственным неутешительным выводом, что единственный способ это провернуть – тотальное перевоспитание всего живого. Да-да, перевоспитать всех лентяев, эгоистов, ублюдков, убийц и далее по списку, остальные планы были заведомо обречены на провал. Как это сделать – ему было неизвестно, отчего он подозревал, что, скорее всего, это невозможно. Однако просто смириться с тем, что всегда будут существовать плохие звери, причиняющие другим страдания и неудобства, не позволяла гордость и принципы. Поэтому Федя, наш юноша бледный со взором горящим, тщетно цеплялся за последнюю иллюзорную соломинку и увлечённо разглагольствовал о величии личного примера, который путём долгой и упорной работы сможет размягчить характеры неблагонадёжных особей и заставить их пересмотреть свою линию поведения. Ракхам, мерно покачивающийся у Феди на загривке, запустив тонкие, цепкие лапки в его гриву, чтобы ненароком не свалиться, лишь скептически посмеивался в ответ.  

– Ну а те, кто плевать хотел на твой пример? – негромко нашёптывал прямо в ухо невозмутимый крыс, которого столь сердечная проповедь ни разу не тронула. – Что ты будешь делать с теми, кому и без этого хорошо? Кто неисправим?

– Придумаю что-нибудь, – не слишком-то уверенно ответил Фёдор, погружаясь в ещё большую задумчивость. – В крайнем случае, придётся их изолировать от остальных. Посадить в какие-нибудь ямы, откуда они не смогут выбраться, и иногда кормить.

 – Легче уж убить, – хмыкнул Ракхам.

– Легче, – пожав плечами, согласился Фёдор. – Но убийство – зло. В чём тогда смысл борьбы с несправедливостью, если мы для этого сами будем творить несправедливость?

– Но ради благого дела-то можно, – убеждающе протянул крыс, не воспринимая, впрочем, слова своего собеседника всерьёз, отчего в голосе его слышались лёгкие нотки издевательства. 

– Говоришь сейчас, как моя мама, – фыркнул подросток, почувствовав несерьёзность в голосе учителя, отчего ему вдруг резко захотелось сменить тему разговора. Фёдор твёрдо был уверен в том, что каждая жизнь священна, и тот, кто не даровал её, не смеет и отнимать, и обратная точка зрения, даже преподнесённая как шутка, его раздражала. Последняя его реплика вызвала у крысы самодовольный, надтреснутый смешок, оставшийся без ответа.

Дальнейший путь Фёдор с Ракхамом продолжили  молча. Солнце уже начинало степенно клониться вниз, что говорило о том, что на сегодня уже никаких серьёзных дел планировать не стоит, да и с теми, что есть, пора закругляться – львёнок обязан был соблюдать правила и вернуться домой точно до заката. Так что теперь эти двое просто неторопливым прогулочным шагом брели вниз по склону, спускаясь к озеру, около которого гнездилась местная крысиная колония. Сегодня Фёдор, можно сказать, оказывал своему учителю услуги такси. В знак некой своеобразной благодарности последний, спустя короткое время уставший от атмосферы гнетущего безмолвия, прерываемого лишь изредка шумом ветра в кронах деревьев, попытался разрядить обстановку и вновь завязать диалог:

– А знаешь, я тут пораскинул мозгами, и…

– Тихо.

– Я не перебивал тебя, юноша, – сухо ответил возмущённый крыс, оскорблённый в своих лучших чувствах, на попытку закрыть ему рот.

– Ты слышишь? Кто-то плачет, – сказал Фёдор, не обращая внимания на обиженного Ракхама. Подросток вытянул шею и навострил уши в ту сторону, откуда доносился звук. Кто-то не столько плакал, сколько истерично выл. Вой исходил из уст молодого женского организма, насколько можно было судить по звуку, который по видовой принадлежности являлся, исходя из того, что временами в рёв вплеталось рычание, из всех обитающих здесь зверей наиболее подходящее кому-то из представителей крупных кошачьих… львицей?! Как? Кто? Невозможно! Кто-то следил за ними? Да нет, этого просто не может быть, Фёдор бы давно заметил, если бы из чертога за ним кто-то увязался. Может, это какая-то заплутавшая одиночка? Или  леопард, или ещё что-то, но точно не кто-то из братства.

Ракхам привстал на задние лапы и, в попытках уловить источник звука, начал вертеть головой во все стороны, при этом шевеля маленькими лысыми ушами.

– Я ничего не слышу, – изрёк крыс, опускаясь на все четыре, к большому недоумению Фёдора – он-то как раз слышал всё отчётливо.

– Как это? – не поверил подросток, из-за плеча повернувшись к Ракхаму мордой и встретившись с его безразличными глазами-бусинками.

– Не знаю. Может, у вас, кошачьих, слух острее… – задумчиво сказал Ракхам, всё ещё поводя ушами. – Так, я полагаю, наша прогулка закончилась? 

– Да. Будет нехорошо, если нас увидят вместе, ты же знаешь.

Это может быть чревато, к примеру, славой дурного чудака, который водится с крысами, что не отстанет от Феди до конца его дней. Мама будет разочарована.

– Ну, тогда удачи тебе, – бросила напоследок крыса и ловко скатилась с львиного плеча на землю, после чего круглым шариком шмыгнула в траву и надёжно в ней растворилась. Уж что-что, а ускользать от проблем Ракхам умел виртуозно, этого у него было не отнять. 

Фёдору же ничего не оставалось, кроме как пойти на плач и выяснить, что же всё-таки происходит. В этот момент он руководствовался не своими теоретическими выкладками о помощи ближнему, а больше элементарным детским любопытством. Вопли, полные боли и отчаяния, доносились из ближайшего кустарника, в изобилии раскинувшегося в некотором отдалении от берегов водоёма – не столько глубокого, сколько широкого озерца с прозрачной холодной водой, служившего местным обитателям в качестве водопоя, а кому-то и в качестве дома, разные ведь звери водятся на просторах саванны. В заросли Фёдор влез осторожно, но, тем не менее, продираясь сквозь плотную растительность, слегка царапая бока об острые шуршащие ветки, наверняка производил немало шума, что в теории должно было заставить надрывающийся голос притихнуть и прислушаться, насторожиться от того, что кто-то там так старательно к нему ломится, однако этого не произошло, казалось, наоборот, рыдающая только зашлась ещё сильнее. Раздвинув мордой очередные ветви, не желающие пропускать его вперёд, Фёдор наконец добрался до источника шума.

Им действительно, как он и предполагал, оказалась молоденькая львица, примерно его возраста, стройная самочка с золотистой шкуркой и необыкновенно пронзительными зелёными глазами. Она была насквозь промокшей  – шкура плотно обтягивала её тело, собираясь внизу мокрыми сосульками, с которых ручьём стекала вода. Пожалуй, за вычетом этого, её общий внешний вид можно было бы даже назвать привлекательным, если бы не какая-то общая… облезлость, что ли? Было в облике этого подростка что-то откровенно нездоровое. Ах да, и ещё одна важная деталь – Фёдору она оказалась совершенно не знакома, ранее в братстве он никогда её не видел. 

Увидев высунувшуюся из кустов голову, бесцеремонно уставившуюся прямо на неё, львица тут же замолчала, посмотрев в ответ с испугом и некоторым напряжением. Между двумя львятами повисло неловкое молчание. 

– Привет, –  неуверенно выдавил из себя Фёдор, не умея подобрать более подходящих слов в этой ситуации.

Изумрудные глаза незнакомки расширились от изумления и какой-то странной радости, уголки её губ медленно, несмело поползли вверх.

– Ты… ты видишь меня?! – на одном дыхании выпалила самка, с каждой секундой, очевидно, погружаясь во всё больший восторг. Фёдор прижал уши к голове, его смутил тон и постановка вопроса, во всём этом сквозило что-то довольно странное. – Ты видишь!

– Ну да,  – скованно пожал он плечами. К счастью, не слепой. Почему для неё это так важно?

В ответ львица разразилась громким, искренним, поистине истерическим смехом. Дама радостно хохотала взахлёб, точно так же, как и минуту назад заходилась плачем, самозабвенно, от всей души. Надо ли говорить, что Фёдора это только смутило ещё больше.

– Видишь, видишь, видишь, наконец-то, – едва ли не пританцовывая от упоения,  скороговоркой мурлыкала львица, не переставая при этом несколько жутковато подхихикивать. – Тебя как зовут?

– Фёдор, – всё также находясь в лёгком недоумении от происходящего, ответил львёнок.

– А меня Ягенка! – резко изменив гримасу на лице с блаженного ликования на хитрый прищур, едва ли не повизгивая от нетерпения, затараторила золотистая, не давая собеседнику вставить не слова. Это было слишком нагло даже по меркам его ровесниц, с которыми Феде до сих пор приходилось иметь дело. – Вот что, Фёдор, ты мне поможешь, ясно? И не вздумай возражать, ты просто обязан! Ну-ну, я вижу, что у тебя золотое сердце, ты ведь не бросишь даму в беде, не так ли? В общем, ты должен достать мне кое-какую штучку, хе-хе… Кое-что особенное для меня. Я лучше потом покажу, когда на место придём, что именно. Но для тебя это будет несложно, я обещаю, всего-то пара пустяков. Ну что, пошли?

– А если нет? – спросил в ответ черногривый, воспринявший в штыки агрессивную напористость новой знакомой. Не то, чтобы ему действительно было сложно и неохота помогать Ягенке, тем более что не так давно он провозгласил помощь всем несчастным и обездоленным своим жизненным кредо, просто… ну нельзя же так нагло. Он её даже не знает, почему нельзя было нормально объясниться, вместо того, чтобы с ходу что-то требовать, да ещё и столь безапелляционно?

– Нет? – лицо новой знакомой опять резко исказилось, на сей раз далеко не в лучшую сторону. На мгновение промелькнувший ошарашенный испуг почти сразу же сменился гневной гримасой. Глаза зажглись каким-то странным, словно нездешним огнём, пасть, из которой отчётливо донеслось недовольное гортанное урчание, как иглами ощерилась острыми, тёмными от желтизны клыками, пожалуй, даже слишком длинными для особи её комплекции. Нет, это было определённо из ряда вон, как они вообще помещались у неё в пасти? Свою мысль Ягенка продолжила неожиданно низким и рычащим голосом. – Я не понимаю. Что значит нет? Я торчу здесь уже чёрт знает сколько для того, чтобы какой-то шелудивый убл*док сказал мне нет?!

Из её открытой пасти на Фёдора нестерпимо дохнуло тиной и сыростью. Тут же к нему пришло настораживающее осознание того, что он не может различить собственного запаха новой знакомой, только этот сопрелый, гнилостный душок, отчего ему окончательно стало не по себе. Тут же Ягенка решительно подалась вперёд, не прекращая рычать, отчего подростку на миг показалось, будто стоит ещё немного помедлить, как она вцепится клыками ему в горло – лишь на миг, но этого было достаточно. Решив не испытывать судьбу, он тотчас же вихрем бросился обратно, прочь, скорее из кустов, не обращая внимания на остервенело хлещущие по бокам ветки, лишь бы вырваться на свободу и бежать от этой странной львицы куда глаза глядят. С ней явно что-то было не в порядке, совсем не в порядке! Может, это какая-то болезнь? Или же…

Стремглав вылетев из зарослей на открытое пространство, Фёдор в страхе застыл на месте, непроизвольно вздыбив шерсть на загривке. Путь к отступлению был отрезан. Ягенка, неведомым способом обогнавшая его, уже дожидалась юнца, игриво припав всем корпусом к земле в позе охотницы, всем своим видом давая понять, что бежать некуда. Но самое страшное – теперь, оказавшись на свету, не скрытая листвой от воздействия солнечного света, пугающая Федина подружка оказалась полупрозрачной, в буквальном смысле, сквозь неё можно было разглядывать открывающиеся пейзажи. Существо хищно и довольно улыбалось, наслаждаясь произведённым эффектом.

Сказать, что Фёдор был в ужасе, значило не сказать ничего. Прямо на его глазах неожиданно развернулась какая-то чертовщина, что для его разума, воспитанного в строгой парадигме того, что сверхъестественного не существует, чудес не бывает, а во всяких там богов звери верят только потому, что боятся смерти, такое зрелище оказалось шокирующим. Оно прямо противоречило Фединой картине мира, разрушая её самим фактом своего существования.

– Кто ты? – тихо и сдержанно спросил подросток, прилагая все силы к тому, чтобы держать себя в лапах, всё ещё изображая из себя каменное изваяние. Изначально на языке вертелась гораздо более грубая форма вопроса «Что ты такое?», но черногривый отбросил её, предусмотрительно решив, что это может разозлить призрака.

– Я? Да так, всего лишь несчастная львица, которой нужна помощь, – Ягенка встала и медленно, плавно, почти невесомо ступая по земле, зашла Фёдору за спину. Фёдор следил за её перемещениями, не отрывая взгляда, поворачивая, впрочем, только голову, тело так и оставалось неподвижным. Внезапно дух оказался совсем рядом со львёнком, почти вплотную, фамильярно положил свою бестелесную голову ему на плечо и шепнул на ухо фразу со смесью кокетства и издевательства. – А правда, я даже мёртвая – красавица?

«Мёртвая?»

От прикосновения существа Фёдор вздрогнул, по ощущениям это было наиболее близко к тому, как если бы обдало ледяной, затхлой водой, на плечо словно приземлился склизкий пучок водорослей не первой свежести, при близком контакте с, вероятнее всего, коль с неё так обильно текла вода, утопленницей, от неё начинало тошнотворно тянуть ряской, сыростью и ещё чем-то трупным, характерным запахом разложения. Испытав острый приступ отвращения, Фёдор, не дожидаясь, пока дело дойдёт до рвотных позывов, попытался резким движением оттолкнуть от себя львицу, но его передняя лапа прошла сквозь неё как сквозь туман. Призрак злобно, надрывно засмеялся, и отстранился сам, хохоча от того, что шалость удалась, но и вместе с тем немного негодуя из-за того, что её пытались оттолкнуть, увидев в ней что-то вроде болотного  чудовища.

– И давно ты умерла? – спросил Федя, видя, что убивать его никто не собирается, и оттого начиная понемногу успокаиваться.

– Не знаю. Не помню. Мне плевать, – обиженно ответила Ягенка, отвернувшись от собеседника и горделиво вскинув голову вверх. Теперь она изображала из себя недотрогу. – Просто помоги мне уже, чёрт возьми! Я торчу тут уже дьявол знает сколько, мне плохо здесь, мне больно, я хочу назад.

Теперь в голосе барышни появились слезливые нотки. Её настроение менялось чаще, чем… что-либо вообще на этой земле, даже подходящую аналогию было сложно подобрать. Было видно, что ещё немного, и она снова ударится в слёзы.

– Так… если я найду эту твою «штучку», твоя душа обретёт покой? – Фёдор говорил расхожими клишированными фразами, которые слышал из уст взрослых, когда те разговаривали об умерших. Как на самом деле всё это работает, он не имел ни малейшего понятия. Ещё буквально пару минут назад он был строгим приверженцем точки зрения, согласно которой живых мертвецов вообще не бывает, а вот поди ж ты.

– Череп, – глухо ответила утопленница, прижав уши к голове и отведя взгляд в сторону,  будто бы стыдясь того, что ей нужно говорить. – Ты отыщешь мой череп. Они его забрали, а ты вернёшь на место. Тогда я уйду.

– Мне нужно найти и похоронить твой череп? Я отпевать не умею, сразу говорю.

– Ты что, тупой?! – взорвалась Ягенка, вновь рявкнув на опешившего Фёдора неестественно низким голосом. – Просто. Вернёшь. На место. Что тут сложного? А этот твой дурацкий обряд погребения надо мной уже проводили, если очень интересно.

Больше Фёдор вопросов решил не задавать, и до всего доходить собственным умом. На место, значит. Ну, если она утопленница, значит, её останки покоятся где-то на дне этого озера (этот водопой уже никогда не станет для него прежним), значит, череп нужно бросить в воду? Если над ней проводили обряд, значит, там её фиксированное место упокоения, и для того, чтобы она вернулась назад, нужно просто вернуть всё, как было, и, желательно, больше никогда могилу не тревожить. Наверное, так это и работает. Или нет. Во всяком случае, это был самый логичный вариант из всех, что Фёдор только мог придумать.

Окончательно убедившись, что всё идёт как надо, и что её спутник собирается идти за ней и разбираться с проблемой, Ягенка, казалось бы, снова погрузившаяся в уныние, воспрянула духом и уверенно потащила подростка за собой куда-то вдоль берега озера. Очевидно, что она знала, куда следовало идти. Что ж, отлично, тем быстрее получится с этим разобраться, даже не придётся тратить драгоценное время (солнце уже низко) на бесцельные блуждания по окрестностям. 

Подгоняемые прохладным, периодически налетающим порывистым ветром, подростки быстрым, едва не переходящим в лёгкую рысцу шагом продвигались вдоль контура воды, огибая озеро по кругу, отчего Фёдор сделал вывод, что то, что они разыскивают, вероятнее всего, далеко от берега таинственные расхитители гробниц унести не смогли. Да, кстати, было бы любопытно взглянуть, кто они вообще такие и для чего им понадобились глубоководные останки. Лишь бы только не оказалось, что они представляют собой таких же духов, как и Ягенка, вот такая перспектива ничуть не вдохновляла поторапливаться. И почему, интересно, она не может забрать его сама?

По пути им попался какой-то мелкий зверёк вроде землеройки, отчаянно спешивший куда-то по своим делам. Животное, торопливо перебирая маленькими, но проворными лапками, бежало им навстречу. Поравнявшись со львятами, оно без тени сомнения проскочило сквозь Ягенку и, даже не обернувшись на это чудо, равнодушно скрылось в траве. Фёдор с лёгким недоумением проводил его взглядом: его удивило не то, что сквозь его подружку можно проскочить как через пустое место, а то, что пробежавший товарищ сделал это с такой непринуждённой лёгкостью, будто бы каждый день встречал призраков на своём пути. Уловив тень растерянности на лице Феди, львица громко рассмеялась.

– Расслабься, он меня не видел. Меня вообще здесь никто не видит, кроме тебя. Ни один тупица за столько времени, представляешь?

– А почему я один тебя вижу?

– Не знаю. Может, ты какой-нибудь особенный.

Весьма странная у него особенность, надо заметить. Раньше Фёдор за собой никакой паранормальщины не замечал. Конечно, иногда взрослые в шутки говорили, что он как будто не от мира сего, но вряд ли это следовало воспринимать не как указание на его излишнюю в столь раннем возрасте тихость и задумчивость, а как намёк на то, что они считают его экстрасенсом, медиумом или кем-то там ещё. Да и к тому же, разве всё это не чушь? Как так получилось, что он сейчас беседует с мертвячкой? Это же противно всем законам природы, этого быть не может, и всё же это происходит прямо сейчас.

Эмоционально в данный момент Федя будто выпал снаружи всех измерений. Он больше не пытался рационально осмыслить происходящее, потерпев в этом деле сокрушительное фиаско, он просто позволил потоку событий увлечь его, не пытаясь оценивать отдельные моменты с точки зрения категорий «правильно-неправильно», «бывает-не бывает». Просто происходило что-то, и Федя это позволял, не пытаясь стать выше этого и разложить всё по полочкам. От долгого пребывания рядом с потусторонней сущностью его как будто начал обволакивать мистический туман, что-то вроде наваждения. Львёнок заворожённо смотрел на то, как слегка мерцает призрачная шкурка его проводницы под солнечными лучами, то и дело пучками проглядывающими из-под закрывающих солнце туч. 

– Ты сказала, что вернёшься. А вернёшься – куда? – неожиданно прервал он повисшую в воздухе тишину. Фёдору в беспокойную голову внезапно пришла шальная мысль о том, что раз возможна жизнь после смерти, значит, может существовать и загробный мир, а если существует загробный мир, значит, могут иметь место быть и боги. И сейчас в его лапах великолепная возможность узнать всё из первых уст, от очевидца. Как же он всё это время не догадывался спросить?

Но ответа не последовало. Ягенка продолжила идти вперёд с мрачным, недовольным выражением лица, не повернув даже головы в сторону вопрошающего. 

– Я имею в виду… что там, после смерти? – аккуратно, но настойчиво попытался всё же добиться своего Фёдор. Львица почему-то явно не горела желанием отвечать ему, но сдаться после первой неудачной попытки подросток не мог. – Ты ведь что-то помнишь?

– Отвали! – грозно гаркнула самка, разозлённая неуместным любопытством своего спутника. На этом моменте Фёдор понял, что ответа он не добьётся, даже если продолжит усердно капать ей на нервы, и замолчал. Величайшая загадка мироздания так и осталась для него нерешённой по вине каприза одной молодой, истеричной утопленницы. Как странен этот мир.

– А-а-а-а, вот оно… – внезапно завыла Ягенка, припав к земле и зажмурив глаза, чуть покачиваясь в стороны, будто бы пытаясь этим нелепым действием заглушить сильную внутреннюю боль. – Забери, брось в озеро… Не могу-у больше!.. 

Бормоча неразборчивые проклятия, львица, вздыбив шерсть на загривке, попятилась назад. Очевидно, ей было больно, то ли от недозволенной близости к своим костям, то ли потому, что вернуть их обратно на дно нужно было в срок, в противном случае с ней произошло бы что-то ужасное, неизвестно, в любом случае, пора было действовать. Фёдор сделал пару шагов вперёд. Его спутница за ним не последовала, продолжив слепо трясти головой и, завывая, отползать в сторону. Что ж, видимо, это работа для одного. 

Самого по себе черепа Фёдор пока не видел, но, исходя из того, что было доступно его взору, предполагал, где он может находиться. Прямо перед ним начиналась полоса, покрытая не мелкой травкой, как большая часть побережья, а полоска, представляющая собой отмель, в изобилии наполненную песком, мелкой галькой и грязью, по которой, к тому же, суетливо носилась какая-то птица. Набрав полный клюв всякого мусора, она семенила в расположившиеся чуть поодаль заросли высокой травы, где скрывалась на некоторое время, после чего уже с опустошённым клювом выныривала обратно и начинала собирать всё по новой. Несложно было догадаться, что в данный момент она была занята строительством гнезда. Ну, или тем, что подкармливала болотного духа, что можно было предположить, учитывая неожиданные новые, только что открывшиеся обстоятельства устройства мироздания. Может, она нашла выброшенный прибоем череп и утащила его к себе, чтобы укрепить своё строительство? 

Других правдоподобных вариантов поблизости не наблюдалось, поэтому подросток решил проверить эту версию. Улучив момент, пока птица будет занята вдалеке от его цели, он на полусогнутых лапах прокрался к зарослям и засунул внутрь свою морду. Там его встретила неприятная неожиданность в лице ещё одной птицы, точно такой же, как та, что осталась на берегу, но поменьше размерами. Очевидно, это была самка, которой предстояло в скором времени отложить здесь яйца. Она недружелюбно нахохлилась и расставила крылья в стороны, готовая яростно защищать себя и свой дом, если хищник вздумает атаковать. И – о, чудо! – сквозь нелепые палки и комья какого-то глиноподобного мусора явственно просматривалась положенная в основание кость крупного животного. Теперь у Фёдора не осталось никаких сомнений в том, что он у цели. Осталось лишь придумать, как бы вежливо объяснить не особенно понимающим пернатым, с какой целью он собирается сейчас разворошить их чудесное гнездо.

– Прошу прощения, – вежливо и спокойно начал Федя, рассчитывая на то, что если он будет максимально корректен и дружелюбен, не давая самке повода подозревать его в агрессии, то она успокоится и сможет нормально его выслушать. – То, что я сейчас скажу, может показаться вам немного странным, но этот череп, на котором вы сидите… его надо вернуть. Очень надо, понимаете?

Столь странное обоснование цели своего визита ожидаемо не сработало. Почувствовав себя в безопасности, птица лишь ещё больше нахохлилась и вскочила на лапки, становясь в угрожающую боевую позу, готовясь пройтись острым клювом по голове очевидно ненормального визитёра, бормочущего что-то о черепах.

– Прости, я не расслышала, – нагло, резко, тоном матёрой хабалки, ощущая себя полностью в своём праве, ответила пернатая. – Ты имеешь в виду чудесный каркас нашего гнезда? Совсем обнаглел? Проваливай-ка отсюда подобру-поздорову! 

– Нет, я имел в виду череп, – тупо повторил Фёдор ту же информацию бесцветным голосом, не отводя взгляда от белеющей кости. Здравого диалога здесь, очевидно, не получится, да и на что он рассчитывал, заявляясь с такими-то требованиями? Любой адекватный зверь на месте этой возмущённой особи отреагировал бы точно так же. Ну, выбора нет, придётся идти на радикальные меры.

Неожиданным, резким движением Фёдор бросился вперёд и вцепился зубами в торчащую снаружи глазницу, сомкнул челюсти и изо всех сил потащил на себя, заставив перепуганную птицу стремительно метнуться в сторону в испуге за свою жизнь, а после истошно завопить, громко хлопая крыльями, крича что-то о том, что её убивают и разоряют. На крики моментально подоспел её разъярённый муженёк, и дружная парочка тут же с остервенением совместно накинулась на несчастного подростка, стремясь как следует наподдать ему крыльями по бестолковой голове, опрометчиво полезшей туда, куда ей лезть не стоило. Также в ход пошли острые коготки на лапах, оставляющие после себя маленькие, но исключительно щипучие царапинки на бледно-кремовой шкуре львёнка. Всё в этих злосчастных кустах орало, шумело и трещало по швам – в попытке вытащить искомый предмет Федя разворотил почтенной супружеской паре добрую половину их жилища. Ущерба могло бы быть нанесено гораздо меньше, если бы ему не мешали, и если бы не приходилось то и дело мотать головой в разные стороны, уходя от со всех сторон градом сыплющихся ударов. Впрочем, ради благого дела… Избавление духа от страданий это ведь более важное дело, нежели чей-то дом, который всегда без проблем можно отстроить заново, правда?

Наконец череп поддался и выскользнул из хватки веток и цементирующей конструкцию вязкой глиноподобной массы. Фёдор тотчас же бросился бежать, очертя голову. Разгневанные, истошно вопящие от негодования пернатые кинулись за ним, но с их нелепо ковыляющей походкой едва ли можно было угнаться за котом, стремглав убегающим от проблем. Стрелой пролетев вдоль побережья, Фёдор остановился передохнуть лишь тогда, когда звуки погони окончательно стихли вдали. Тяжело дыша, он остановился около узкой каменной гряды, уходящей вглубь озера. Пожалуй, если осторожно пойти по ней, то можно будет выбросить трофей довольно далеко от берега, во избежание повторных инцидентов. На том и было решено, но только после небольшой передышки, а то после того, как Федя лихо проскакал добрую половину озера, ему не слишком-то хотелось сразу же отправляться на новые подвиги.

Восстанавливая дыхание, черногривый прилёг на землю, положив добытый череп перед собой, в лапах. От него пахло тёплой грязью, свежим птичьим духом и помётом. Всё равно гораздо приятнее, чем от Ягенки, по крайней мере, это хотя бы были запахи, характерные для жизни. Исходящие от мёртвой головы. Мда-а, история. Кому расскажешь, не поверят. Приглядевшись к голове повнимательнее, Федя начал проводить заметные параллели между беспокойным призраком и тем, что от него осталось в материальном мире. Форма черепушки удивительно точно повторяла очертания хорошенькой головки Ягенки, в зияющих дырах глазниц нетрудно было представить пронзительные изумрудные глаза, с точёных скул без труда могли спускаться те пушистые, взъерошенные щёки, сильно опустившиеся вниз под воздействием стекающих с них тяжёлых капель воды, небольшую острую переносицу без труда мог венчать тот же самый чёрный аутлендерский нос, а в маленькой челюсти совсем не прятались ненормальных размеров вытянутые тёмные клыки, лишь аккуратные белёсые зубки. 

Однако чем дольше Фёдор вглядывался в иссушенную, перемазанную грязью голову существа, с которым лишь недавно разговаривал и чьи несдержанные эмоции так живо врезались ему в память, тем более не по себе ему становилось. Как-то это было неправильно, ужасающе неправильно, что так может быть – вот есть львица, громкая, живая, а вот её уже нет и никогда не будет. Зачем так? 

Липкий холодок тонкой, тревожной паутинкой пробежался по затылочной части львёнка и спустился вниз, растворяясь в позвоночнике. А что, если она не хотела рассказывать о том, что там, за чертой, лишь потому что ей нечего было сказать? Что, если то, что он сейчас сделает, вернёт её обратно в вечный сон, в тёмную пустоту, в бездонную пучину небытия? Точно ли это лучше, чем жить, мучиться, но всё-таки жить, пусть даже и в таком обличье?

Тревожно подумалось о том моменте, когда уже кто-то другой, неважно кто, будет держать в лапах его, Фёдоров череп. А он сам готов к тому, что однажды придётся уснуть навеки? И что он будет делать, когда придёт его собственный смертный час? 

Столь глубоко в последние проклятые вопросы жизни Фёдор ещё ни разу не погружался. Никогда прежде ему ещё не доводилось иметь дело с чем-то столь близким и одновременно столь ужасающе отталкивающим от себя, на что можно взглянуть и сказать – вот это я, и со мной будет то же. Страшно, очень страшно, а особенно, когда в первый раз. И зачем же в таком случае что-то делать, пытаться творить добро, если результат всегда один? Что толку в том, чтобы благодетельствовать будущему корму для червей? В длительной перспективе, не всё ли равно, спасать или мучить?

Фёдор с трудом поднялся на негнущиеся, подрагивающие лапы. От этой штуки следовало избавиться, и чем скорее, тем лучше, наблюдать её дальше было бы совсем уж невыносимо. К тому же, дело нужно было довести до конца, и чем скорее, тем лучше. Уже привычно поддев нижними резцами многострадальный череп за пустую глазницу, Фёдор неспешно, осторожно двинулся вперёд по каменной гряде. Торопиться на такой полосе препятствий не следовало, на скользких от ила камнях не представляло особой сложности поскользнуться и свалиться вниз, в удушающие объятия ледяной воды горного озера. Не хватало ещё закончить здесь, как Ягенка. Лёгкими полупрыжками черногривый продвигался вперёд, стараясь опираться лапой на камень не раньше, чем убеждался в его надёжности и устойчивости. Так он постепенно добрался до края, дальше которого простиралась лишь плоская водная гладь, таящая в себе, как неожиданно сегодня выяснилось, немало жутких секретов. Интересно, сколько ещё покойников там, на дне, нашли в этих мрачных водах своё последнее пристанище?

Расслабляя челюсть и открывая пасть, чтобы череп свободно покинул её, Фёдор резко мотнул головой, стараясь зашвырнуть свою ношу как можно дальше вглубь, чтобы больше никто никогда её не потревожил. Тяжёлый снаряд с грузным всплеском ударился о поверхность, после чего камнем пошёл ко дну, оставив после себя лишь разбегающиеся круги в качестве напоминания о только что свершившемся, но и те вскоре должны были исчезнуть. Как и всё, впрочем.

Вдруг мимо подростка как будто промелькнуло что-то неуловимо лёгкое, бросившись туда же, где только что исчез череп (хотелось бы верить, что навсегда), но, в отличие от него, не оставив после себя ни малейшего волнения на воде. Быстро, словно короткая, секундная вспышка света, лишь случайно уловленная им боковым зрением. Сработало? Неужели всё получилось?

– Ягенка! Ягенка! – громко закричал Федя, зовя свою призрачную спутницу по имени. Он ни на секунду не сомневался, что в случае неудачи её разгневанный дух не замедлил бы появиться перед ним и, может быть, даже заставил бы нырять обратно и всё переделывать. Но на зов никто не явился. На берегу было пустынно и тихо, лишь вдалеке ветер, завывая, трепал кроны деревьев. Так значит, всё же сработало? И где-то теперь её беспокойная душа? Уж не уснула ли и в самом деле навеки? Фёдор посмотрел вниз, будто надеясь, что сейчас из глубины появится какое-нибудь подтверждение тому, что он сделал всё правильно, но ничего не случилось, лишь молчаливо расплывались остаточные круги на воде.

–  Да упокоит Айхею твою душу, – неловко, из обрывков мимолётных воспоминаний о случайно подслушанных чужих разговорах и своих собственных соображений о том, как и что теоретически следует говорить в таких ситуациях, Фёдор отпустил своё первое в жизни благословение. Неловкое, неуверенное, последнее напутственное благословение утопленнице от атеиста, который лишь сегодня открыл для себя мир духов и тревожащую неизбежность собственной, личной смерти.

Рассеянный, отсутствующий взгляд безразлично скользил по озёрной глади, уже ничего от неё не ожидая и не пытаясь что-либо выискать. Погружённый в тяжёлые раздумья, болезненно рефлексируя о том, что только что произошло, подросток невидящим взором скользил по темнеющим водам, в которых пламенеющим цветком отражался пылающий круг вечернего заходящего солнца. Погодите-ка, заходящего солнца… Закат! О боже, с этими неупокоенными призраками и их растревоженными останками Федя проспал все сроки, ему уже давно пора было быть дома! Да разъярённая Ридеваль с него за это три шкуры спустит. Или вообще запретит покидать чертог. Иными словами, пора было бежать, бежать со всех лап, ведь нужно же было по пути ещё и отыскать куст каких-нибудь терпких трав с сильным, перебивающим все остальные запахом, в которых надлежало как следует, и в то же время наспех, вываляться – отчитываться матери о своём насыщенном дне и придумывать правдоподобное объяснение для всех сегодняшних приключений (и уж точно без фигурирования в них призраков – мать просто не поймёт, примет это за неумелую попытку солгать и только ещё больше разозлится) Фёдор явно не горел желанием. 

В спешке, пытаясь одновременно и торопиться, и сохранять равновесие, со всё ещё гудящей, занятой совсем не тем головой, через силу приказывающей телу двигаться лишь поскольку это было критически необходимо в данный момент, львёнок бросился обратно. Благополучно преодолев и оставив позади себя выступающую каменную гряду, он, не чуя под собой земли, со всех лап бросился вверх по склону.